(О! А а не на эльфийском ли он шаманит?..), и мы с царевичем Фёдором утомились бороться с сонливостью, инженер человеческих душ внезапно резким движением сорвал с банки печать и буквально воткнул горловину в рот бедняги Есугэя. Глаза монгола расширились, его выгнуло дугой, он заорал.
— Фёдор… — прохрипел старик, падая на меня.
Я его поймал — дядька-то, оказывается, при таком росте не весил вовсе почти ничего, а Фёдор Иоаннович быстро присел рядом с подопытным темником и положил ладонь ему на лоб. Есугэй успокоился и, похоже, вырубился.
Алексей Максимович тяжело дышал. Мне, признаться, тоже было лихо: маны ухнул — будь здоров. Наконец, Грозный поднялся, утирая рукавом пот со лба.
— Кажется, шалость удалась, — пробормотал он. — Во всяком случае, жить он точно будет.
— А сейчас? — хрипло спросил я.
— Спит. Разбудить? Имейте в виду, у него теперь башка поэзией под завязку набита.
— Буди, — вяло махнул рукой Алексей Максимович, которого я успел усадить в кресло. — Надо ж посмотреть, что такое мы с вами состряпали.
— Лича мы состряпали, — хмыкнул Грозный. — С чем я вас, друзья мои, и поздравляю. И можем наклепать еще три сотни с лишним, технология понятна. Вопрос — зачем? Кстати, Фёдор Юрьевич, здравствующий лич — это сущее безобразия. На Лыкова много лет закрывали глаза, и, как оказалось, совершенно зря. Так что этот — под вашу личную ответственность, ясно?
— Ясно, — кивнул я.
— Боюсь, что не очень, — покачал головой он. — Объясняю, коллега. Если вот этот конкретный лич натворит дел, отвечать придется вам персонально. И это будет не смехотворный «строгий выговор с занесением в личное дело» — спасибо за термин, кстати, поржал — а что-нибудь навроде того, что полагается за колдовство в земщине. Теперь ясно?
— Кристально, Фёдор Иоаннович.
— Хорошо. Так что подумайте, надо ли вам такое. А то давайте, прямо здесь его и упокоим?
— Но-но, — возразил потихоньку возвращающийся к жизни старик. — А результат эксперимента?
— Будет вам сейчас результат, — и Грозный закатил Есугэю оплеуху.
Того опять скрутило, истошный вопль потряс дом, и словно поток какой-то силы шибанул от рывком севшего на полу монгола с очень круглыми глазами. Бумаги разлетались по комнате под треск и звон бьющегося стекла.
Потом Есугэй замолчал, и катастрофа прекратилась.
Я смотрел на него — и не узнавал. Он как-то слегка пополнел, налился жизнью. Синюшная бледность уступила место здоровому румянцу.
Он дышал. Лицо успокаивалось, глаза потихоньку принимали типично азиатский разрез. Есугэй шмыгал носом, удивленно разглядывал свои руки, окружающую обстановку. Наконец, он нашел взглядом меня, легко вскочил на ноги, согнулся в поклоне.
— Мой хан.
— Здравствуй, Есугэй. Здоров ли?
— Как конь, покрывший стадо кобылиц, пышу здоровьем, вечно не устану. Но раболепно простираюсь ниц перед моим блистательнейшим ханом!
— Славный панегирик, Есугэй. Господа, у вас есть вопросы к моему телохранителю?
Господа несколько оторопело помотали головами.
— Ступай, Есугэй. Понадобишься — позову.
Он поклонился и вышел.
Фёдор Иоаннович изволил заржать. Алексей Максимович моментально к нему присоединился.
— «Конь, покрывший стадо кобылиц»… А-а-а!!! — стонал Грозный. — Ромодановский, прими сочувствие: тебе теперь это каждый день слушать…
— Алексей Максимович, — спросил я. — Чью же душу вы запих… имплантировали в моего Есугэя?
— Поручика Евгения Фёдоровича Стеблецова. Около ста лет назад ближники Лыкова похитили его на тракте, и после ряда пренеприятнейших процедур бедняга отдал душу, причем, как вы понимаете, не богу. Сей поручик воином был исправным, хотя звезд с неба и не хватал, но более прославился склонностью к стихосложению — его стихи даже два раза напечатали в «Ижорском литературном альманахе». Я надеялся, что ваш… слуга станет сочинять стихи — люблю письменное слово, знаете ли. Но на такой могучий эффект, конечно, не рассчитывал. Каюсь, господа. Но он там один такой был, больше поэтов делать не будем.
— А мы больше никого делать не будем, — ответил царевич. — Как этот детина завопил, все банки побились. И пленные души, соответственно…
— Вернулись в круговорот, — мрачно кивнул Алексей Максимович.
— А знаете, господа, — задумчиво сказал я, ибо подумать действительно было, над чем. — Мне кажется, оно и к лучшему.
— Пожалуй, — согласился Фёдор Иоаннович, и только старик, который, видимо, в мечтах успел нарисовать поточную линию по производству личей, ничего не ответил и насупился.
— Всю документацию я заберу. Фёдор Юрьевич, предупредите охрану, что через час здесь появятся мои люди.
— Сделаю.
— И славно. Ну, что, господа волшебники? А не воспользоваться ли нам предложением Натальи Константиновны, и не отведать ли, чего там бог послал славному семейству Ромодановских?
Инженер человеческих душ веселый настрой не поддержал, он оставался мрачен и собран.
— Да не расстраивайтесь вы так, Алексей Макстимович. Ну, упустили триста с лишним душ, и бог с ними. Надеюсь, всё у них будет хорошо…
— Я не об этом, — пробормотал старик.
— А о чём тогда?
— Мана.
— Что мана?
— Расход, Федя, расход! Я, старый ленивый осёл, задницу поднять лень было, чего уж там — так здесь всю комнату едва не в щепки разнесло. А основной поток в камин вытянуло, будто это нечто воздушное. А если б прорыв? Вот тут, на месте этого милого дома? Души-то что делали, прежде чем в банку попасть? Страдали они, Федя!
— Твою мать! — ошарашенно сел Грозный. И тут зазвонил его телефон. — Да? Что? Ять! Ять! Докладывайте каждые пятнадцать минут.
Он отключил телефон и с полминуты, не мигая, смотрел куда-то в не сюда.
— Федя, у нас тут обошлось. Но шарахнуло в Борисоглебске. Ищи Дубровского, и вместе с ним — туда. Там такой инцидент, каких прежде не бывало.
— Но я туда пока доберусь…
— Не делай мозги, а? — устало посмотрел он. — Я знаю, что домовой у тебя остался. Спасай, дядя Фёдор. Я бы и сам, но мне нель… не по чину просто.
— Бегу. Семён Семёныч!
Говорухин отирался не дальше, чем в гостиной, потому как возник мгновенно.
— Поручаю гостей своих вашим и Натальи Константиновны заботам. Господа, спасибо за прекрасный день, честь имею откланяться.
Глава 3
Железные птицы
Наташу обнял мимолетно, успел шепнуть, что убегаю по срочным делам, но к ужину постараюсь не опаздывать,
