из триллионов?
На тестообразной, бессмысленной маске лица Вэнги появились отчетливые признаки тревоги и беспокойства.
– Да, конечно. Все континуумы в моих глазах по-своему уникальны еще до того, как я приступлю к их основательному исследованию. Я не могу описать эти различия словами, но каждая нить бесконечности имеет свои неповторимые отличительные свойства. Но зачем мне было возвращаться?
– Давай забудем на минуту про «зачем». Не могла бы ты попытаться сделать кое-что для меня? Попытайся прочувствовать прошлый временно́й поток. Попытайся прощупать временну́ю шкалу, где я спас тебя. Она недавняя и близкая в некотором метафизическом смысле. Можешь ты вглядеться, вслушаться в эту нить?
– Я попробую…
Внимание Вэнги исчезло из среды, где находилось ее тело, оно теперь бродило среди призраков мультивселенной.
Кочар отправился на кухню, выпил несколько стаканов холодной воды из крана, намочил салфетку и прижал на несколько минут к своему лбу. Да, это немного помогло ему…
Когда он вернулся, Вэнга все еще бродила по мультивселенной.
Час спустя она поднялась на поверхность глубокого пространственно-временно́го и гипервременно́го океана. Голос ее дрожал.
– Я не могу найти этой шкалы времени, баба! Я не могу найти ни одной из вселенных, в которых обитала когда-то. Они больше не существуют!
– Это подтверждает одно мое подозрение, основанное на моих теориях. Если бы ты хотя бы минуту призадумалась над этим во время прыжка, то поняла бы, что оставляешь пустую, бестолковую раковину некоей Вэнги, полую, бездушную куклу в коллапсе. То же самое произошло и со всеми твоими попутчиками, которых ты взяла с собой. В конечном счете ты ведь не клонировала свое уникальное сознание, ты просто с корнями вырывала его и улетала прочь. Но какие бы слова мы здесь ни использовали, ты предполагала, что оставленная тобой временна́я шкала продолжает функционировать, пусть и со свежей загадкой твоего лишенного души тела.
– И тем не менее с самого начала, исходя из ваших описаний, я подозревала, что такое невозможно.
– Мои прежние теоретические расчеты и теории навели меня на мысль, что во время твоего прыжка должно происходить и что-то еще. Когда ты удаляешь свое сознание из любого данного временно́го потока – как и сознания всех, кого берешь с собой, – ты тем самым вызываешь коллапс этого конкретного исходного континуума, который превращается в ничто. В момент гейзенбергова изменения состояния вселенная исчезает, когда ты ее покидаешь, это все равно что срезать веревку со связки палок. Это естественное следствие квантовой теории разрушения ложного вакуума. В одно мгновение все превращается в ничто.
– Вы хотите сказать, что я… я говорю, что при каждом прыжке даже по какой-то пустяковой причине я убивала целую вселенную?.. Миллиарды и миллиарды жизней, миров просто уходили в небытие?..
Кочар сел рядом с дочерью.
– Боюсь, что так оно и есть. По крайней мере, твое возвращение с пустыми руками, кажется, подтверждает это. Мы, конечно, можем уточнить методику наших исследований, когда выспимся…
Кочар внезапно почувствовал, что задыхается, так сильны были объятия Вэнги, ослабевшие, когда слезы, сопровождаемые бурными всхлипываниями, хлынули из ее глаз. Этот припадок прекратился, только когда силы полностью оставили ее, и Кочар уложил дочку в ее знакомую неизвестную кровать.
Но наклонившись над ее кроватью, чтобы натянуть повыше одеяло и поцеловать Вэнгу в лоб, он услышал ее голос, холодный и уверенный:
– Если из бесконечности вычесть единицу, она все равно останется бесконечностью, верно, баба? Одна вселенная туда-сюда – разве это может иметь значение? Нет, не может, когда число их бесконечно. Тем более когда речь идет о моей жизни или смерти. Я должна была выжить любой ценой. И это была цена миллиардов жизней. Но об одном я все же сожалею.
С некоторой оторопью Кочар сказал:
– И о чем же, дитя мое?
– Я сожалею, что, когда я выпрыгнула из временно́й шкалы атомной войны, мои родители исчезли. Легко и безболезненно, не страдая от взрывов атомных бомб.
3
Когда Вэнге стукнуло девятнадцать, через пять недель с того дня, когда к ним начали приходить работники хосписа, ее отец захотел устроить маленький праздник с особым обедом и тортом. Но Вивек Кочар, бледный и с заостренным лицом, в последнее время редко вставал с кровати. Он обложился стопками книг, но теперь уже не мог читать и изучать, а его состояние не позволяло ему готовить, хотя прежде он любил это занятие, как и уход за садом, в чем он поднаторел после смерти жены. Вивек сказал Вэнге, что, если она хочет, он закажет еду – привезут то, что ей по вкусу. Но она выросла на детских пюре и так и не развила в себе вкуса к традиционной обильной еде. И если Кочар не мог есть – его трапеза в последнее время состояла в основном из жидкой пищи, протеиновых коктейлей и всякого такого, – то она не видела смысла в таких заказах. Что же касается торта, то она никогда прежде не пробовала такой праздничной еды, даже когда жила приемышем в семьях Эверетт или Трой-Солтхауса. Такие экстравагантности для безразличного и некоммуникабельного ребенка явно считались излишеством. А потому праздничный, украшенный свечами торт не вызывал у нее никаких эмоций.
Да и пригласить в дом на гипотетическую вечеринку было некого. Коллег Вивека по факультету? Сослуживцев Вэнги по «Счастливой гавани»? Вряд ли. Вивек и Вэнга были семьей всего из двух человек, вход в их дом был строго ограничен по причине необыкновенной и тайной природы Вэнги.
В спальне, освещенной слабенькой лампой, у кровати Вивека за задернутыми шторами (несмотря на то, что светило солнце, а день только-только начал клониться к вечеру) стоял ощутимый, но не тошнотворный запах больничной палаты, пота, мазей и дезинфицирующих салфеток, от которых пощипывало в носу. Вэнга безусловно чувствовала некоторую печаль, понимая, что дни ее отца сочтены. Слой воспоминаний и чувств, доставшихся ей от Вэнги этого временно́го потока, чье тело она захватила, вызывал у нее легкую скорбь. Это чувство было осложнено и искренней благодарностью, накопившейся за три года с того дня, когда Вэнга приземлилась в этой вселенной, период, в течение которого Кочар научился восторженно относиться к ее талантам и помогал ей оттачивать и совершенствовать их, обеспечивая ее покой и свободу, приятие и стабильность, которых ей всегда не хватало.
Но ее нежные чувства подтачивались раздражением и злостью, вызванными упрямством Кочара, не пожелавшего принять подарок, который она могла ему поднести. Она снова подняла этот вопрос, подойдя к больному, привязанному к постели.
– Отец, ты знаешь, что я могу избавить тебя от
