значит, убивать будут, а я отлёживайся? Не на того напал, дядя Фёдор! И вообще, давай уже сами его собьём!
— На кол захотелось⁈ — прорычал я, думая, что для видеозаписи разговор вот прямо то, что надо. — Мы в земщине! Пока на нас не нападут, мы пальцем не пошевелим! Прячься!
— Не буду! Ааааа! Ложись!
— Всем атас!
Мы порскнули по кюветам, потому что с коптера что-то сбросили, и я сильно сомневаюсь, что это просто послание, заверяющее нас в глубочайшем почтении. Ну, да, раздался взрыв.
— Хорошо, что не на рыдване поехал, такой еще поди найди. А «Урсу» новую купим, прокомментировал я результат попадания. — Оператор! моё лицо крупным планом, потом план разбитого мобиля!
— Есть! — чётко ответил домовой.
— Официально. Я, княжич Фёдор Юрьевич Роvодановский, и мой племянник, Алексей Андреевич Дановский, на автодороге Тула — Калуга подверглись ничем не спровоцированному нападению со стороны пока неизвестного противника. Настоящим заверяю, что нами будут предприняты все меры, необходимые для эффективной самообороны, — и, переведя дух, добавил: — А начнем как раз с этого дрона. Следи, чтоб он снова на нас не зашёл! — я потянул из кармана заветный блокнот с ручкой.
Мини-начерталка, она же упрощёнка. Так, надо совместить стазис и моментальную доставку в заданную точку. Как бы это… А. Кажется, сообразил — и я изготовил чертёж. Ну, была не была! — и запустил заклинание.
Что хорошо, так это то, что мой импровизированный стазис на удалёнке всё же сработал. А вот то, что он долбанул не по коптеру, а по внезапно решившей пролететь рядом вороне — это плохо. Птичку, конечно, жалко, но дрон мы так и не достали. Пока я обновлял чертёж, оператор на полной скорости увёл свою жужжалку подальше от нас, воевать стало не с кем.
— Он улетел, — несколько разочарованно произнёс Алёша.
— Ага, — подтвердил я, — и даже не обещал вернуться. Похоже, сейчас в бой пойдёт пехота.
— А нам свою собирать уже пора?
— Уже поздновато, но раньше было просто нельзя. Смотри, слушай внимательно, запоминай, — и я поднял всё кладбище.
Едва успел хоть что-то в них вложить — напали.
— Алёша, ты стрелять умеешь? — спросил я, извлекая меч из багажника искореженной машины. — Впрочем, отбой, стрелять нам пока не из чего, — вздохнул, глядя на автомат с погнутым стволом. И понял, что нестерпимо хочется сказать какую-нибудь идиотскую киношную фразу. — Ну, что, племяш, обагрим эту слякоть красненьким?..
* * *
Инне здесь понравилось. С ума сойти: у неё здесь был собственный дом! Ну, дом-не дом, но огромная, по её меркам, комната, большую часть которой занимал обширный стол, на котором перегородками были разделены её собственные «помещения». Правду сказать, ей это всё не очень-то требовалось, но сам факт! Повалявшись на диване в «гостиной», она могла перейти в «спальню», лечь в соразмерную ей, Инне, кровать, накрыться одеялом и сделать вид, что спит, как… как люди? Да, наверное. Это всё какая-то дурацкая, безумная игра — но как же интересно и необычно! На краю стола была «гостевая».
Со стороны Инны — очередной диванчик, рядом небольшой столик и торшер — с лампочкой, само собой. А с другой стороны — огромное кресло, в которое, обычно, садился сеньор Стрешнев и изредка сам страшный Дон Хуан.
Но сегодня у неё был совсем другой гость, а точнее — гостья. Симпатичная сеньора средних лет с аккуратной причёской, внимательными глазами необычного почти фиолетового цвета в безупречно чистом белом лабораторном халате.
— Здравствуй, Инна. Я — Варвара Мечникова, и я эмпат. Тебе знаком этот термин?
— Здравствуйте. Да, сеньора, я знаю, кто такие эмпаты.
— Отлично. Нам с тобой предстоят разговоры о чувствах и эмоциях. Опиши, какие из них ты испытываешь чаще всего?
— Любовь, гнев. ярость, упрямство, разочарование…Да все, наверное, сеньора — я ощущаю себя живым существом, и расстраиваюсь, когда что-то не получается. и радуюсь, когда удаётся что-то сделать, хорошо пошалить или даже просто так, вроде бы, и ни с чего.
— Ага. Чудненько, чудненько. А опиши мне эмоции, связанные с детьми. С твоими детьми.
— Я… Я не смогу. Это больше меня, у меня просто слов таких в голове нет, сеньора. Это как любовь, нет, жажда любви. Неутолимая. настойчивая… нет, нет. Не то я всё вам говорю, глупости… Но я правда не смогу вам объяснить. Для этих ощущений не существует языка.
— Спасибо, Инна. Это тоже ответ, и очень хороший.
— Чаю, Варвара Николаевна?
— Да, спасибо, Фёдор Иванович, не откажусь.
— Как вам первая встреча?
— Это очень, очень интересно, и, наверное, очень перспективно, господин гросс-профессор. Но есть проблема. Я её не читаю. Она не человек и вообще не животное, и для меня её просто не существует. Если позволите порекомендовать…
— Ну-ка, ну-ка?
— То я бы предложила привлечь к проекту простого земского психолога. Как раз по нему работа.
— Ага-а. То есть, цитирую, «очень, очень интересно, и, наверное, очень перспективно» — но вы по этой теме работать отказываетесь?
— Но что я могу сделать? Это же за пределами моих способностей!
— Вздор, голубушка! Вздор и нелепица! Да, согласен, забивание гвоздей микроскопом — плохая идея, но тут-то у нас нет ни гвоздей, ни микроскопа! А есть очень нехорошая тенденция, в которую вы, Варвара Николаевна, с разбегу бездумно — уж простите на резком слове — и угодили.
— И в чём же эта тенденция? — занервничала профессор Мечникова: покусывала губы, пальцы зажили отдельной жизнью.
— А в том, что мы отчего-то все дружно решили, что за пределами Богом данной при инициации специализации нам всем делать нечего.
— Но…
— Дослушайте. Я — геомант, и движение воздушных потоков меня не интересует. Я — природник, и мне нет дела до лечения кого бы то ни было. Я — биолог, и мне до свечки вся физика — и так далее. По собственной воле мы становимся заложниками, если не рабами, своих инициаций, утрачивая импульс к поиску, к накоплению знаний, к новым путям. Это очень плохо. Я, например, как менталист, ни Инну, ни её мужа тоже не читаю — их для меня точно так же не существует. Но они ведь мыслят? Мыслят, и ещё как. Я гонял их обоих по куче тестов, и убедился: это собственное мышление, более того,
