ей стакан холодной воды и кусок арбуза.
— Вот, освежись, — сказал Эйнар, коснувшись ее плеча. — Если у тебя голова заболела или тошнит, могу на скорую руку сделать для тебя отвар.
— Не надо, — с усилием промолвила девушка. — Спасибо, Эйнар, я сейчас отдышусь и приду в себя.
— Точно? Может, тебе лучше прилечь под навесом?
— Не надо! — повторила Илва уже более резко, и Эйнар с удивлением посмотрел ей в глаза. Как назло, какая-то пышнотелая кумушка в чепце и переднике, перебирающая травы в корзинке, посмотрела на них и лукаво прищурилась.
— Ты, Эйнар, не бойся: вероятно, Илва скоро тебя порадует! Уж я-то эти признаки знаю, сама вон троих родила, — сказала она, широко улыбаясь, отчего ее щеки еще больше налились и порозовели.
Эйнар растерялся и что-то пробормотал, а Илву будто обожгло изнутри, от тоски она сама была готова завыть по-волчьи. Кто тянул эту наседку за язык, когда и так на душе пакостно? Они с Эйнаром давно договорились, что детей у них не будет: он сам готовил для нее специальное питье, которое подавляло овуляцию, но не сказывалось на здоровье. Он объяснил, что не хочет плодить существ, подобных его отцу, а она заглушила в себе женские порывы и мечты, решила жить для него и даже находила в этом приятные стороны.
Но сейчас, когда рядом маячила Майре, а местные бабы судачили почти исключительно о своих отпрысках, Илва почувствовала себя заблудившейся в холодном и пустом лесу, и руки Эйнара больше не грели.
Вдруг Илве показалось, что толстуха глядит на нее злорадно и как-то дико, ее жирные румяные щеки побагровели, глаза совсем сузились, улыбка походила на оскал. Когда та взялась перебирать коренья короткими пальцами, девушке послышался противный звук, словно та ковырялась в чем-то влажном и скользком. Она даже увидела липкие темные потеки на ее коже. Когда же тетка поднесла пальцы к губам, Илва содрогнулась и зажала рот, еле сдержав накативший рвотный позыв.
— Ну вот, что я говорила? — покивала головой тетка, которая уже выглядела как прежде и лучилась торжествующей улыбкой.
Но на этом кошмары для Илвы не закончились: лица покупателей казались ей то черепами, то звериными мордами, в травах копошились черви, а отвары окрашивались кровью или желчью. Она не знала, был ли это морок или душевная болезнь, — что-то объяснить мог только Эйнар, а он будто ничего не замечал. Даже успел сбегать к галантерейной лавке и купить узорный платок для Майре, чтобы она прикрыла голову, — да такой изящный и затейливый, какого ни разу не дарил ей самой!
Лишь за счет инстинктов Илва держалась на ногах и даже умудрялась работать, но к вечеру запас сил иссяк и она еле смогла забраться в телегу.
— Да, ты что-то совсем перегрелась, — покачал головой Эйнар, — завтра тебе, наверное, лучше отлежаться. Жаль, что не удалось повеселиться, но мы приедем сюда, когда ты поправишься. Тогда уж и с девчонками наговоришься, и наряды себе успеешь купить.
Илва лишь кивала: слова доносились как через слой ваты, а лицо Эйнара расплывалось перед глазами. Добравшись до хутора, она сразу пошла спать, а встретившая их Стина озабоченно покачала головой.
— Вы, молодежь, тоже идите отдыхать, — сказала она Эйнару и Майре. — Вот уж никогда я не любила эти ярмарки и прочие сборища! Слишком много там недобрых глаз, а они хуже всяких чар действуют!
Майре прошла на кухню, налила воды из глиняного кувшина и задумчиво отхлебнула. За ней проследовал и Эйнар, тоже наполнил стакан, но выпил залпом и поморщился. Было видно, что день порядком его измотал, он хотел выговориться, но колдунья опередила парня — резко повернулась к нему и обняла за шею. Их взгляды неотвратимо схлестнулись, ее щека скользнула по его чуть наросшей щетине, ее губы тревожно алели в полутьме и пьянили даже на расстоянии. Это расстояние уже ничего не могло спасти, как не могло и чувство вины перед Илвой, сомнения, тревоги. Зверь снова пробудился, но теперь желал иной добычи и даже милостиво соглашался оставить Эйнару человеческий рассудок и память.
— Мне кажется, ты заслужил отдых, Эйнар, — тихо сказала Майре. — И я знаю, как справиться с твоей усталостью. Ты ведь тоже этого хочешь, верно?
Эйнар растерянно кивнул, и Майре подумала, что если бы не усталость, он скорее всего ломался бы дольше. Но какая разница, если ей самой искренне этого хотелось? Удобный момент сам шел в руки, и было глупо его упускать.
Она принесла в свою комнату горячей воды, зажгла свечи, прикрыла дверь так, что полоса света отчетливо виднелась из глубины коридора. В зеркале огоньки мерцали холодными бликами, играя в ее серых глазах и шпильках, украшающих волосы. Неторопливо, смакуя каждое касание, она вынула их, распустила косу и рассыпала темные пряди по плечам. С остальным гардеробом не стоило торопиться: она не сомневалась, что Эйнар скоро придет и возьмет это на себя.
В коридоре послышались осторожные шаги: он крался как зверь, только не спасался от огня, а шел прямо на него — на манящую полосу под дверью, означающую, что Майре не спит. Значит, уже желал сгореть в этом огне больше чего-либо в жизни, а стало быть, дальнейшее на его совести.
Эйнар не постучался, сразу приоткрыл дверь и натолкнулся на пристальный взгляд девушки — и нетерпеливый, и изучающий. Она безмятежно улыбнулась, перекинула волосы на грудь и встала к нему вполоборота.
— А я как раз готовлюсь ко сну. Поможешь развязать шнуровку? — спросила Майре с улыбкой. Парень заметно удивился такой прямоте, но приблизился к ней и стал торопливо путаться в завязках. Она чувствовала прикосновение его пальцев, один раз он не удержался и провел ладонью по обнаженной шее, а его дыхание щекотало и грело ее кожу, словно мягкий летний песок. Наконец он одолел шнуровку, Майре сбросила сарафан и выступила из его сборов, оставшись в рубашке и белых панталончиках. Повернулась к нему и снова отбросила волосы за спину, демонстрируя высокую грудь под тонкой тканью. Эйнар смотрел растерянно и жадно, крупная капля пота сползла по его щеке и скрылась за полураскрытым воротом рубахи.
— Ну что ты загляделся? Мне пора выкупаться, я всегда так делала в Кессе перед тем, как лечь в постель, — заявила Майре. — В последнее время мое тело не радовало глаз, а ты вернул ему былую красоту! Ты
