Камень, закрывающий вход в храм стал прозрачным. Я протянул руку, но уперся в плотную упругую субстанцию. А дед стоял и быстрым речитативом шептал молитву:
— Отче наш иже еси на небесех да святится имя Твое да приидет царствие Твое да будет воля Твоя яко на небеси и на земли…
За прозрачной перегородкой раскинулась равнина, широкая. Мне это место чем-то напомнило Уймонскую котловину — так же трава по пояс, зелень, дальше — аккуратные домики ровными улицами. Поля, на полях работают люди. Тут же гонят стадо. Только вот на горизонте, там, где в Уймоне виднеются горы, здесь очертания города с высотными зданиями.
— Спасибо Господи, что сподобил узреть Беловодье, — прошептал Рукавишников. — Спасибо, что веру мою поддержал и укрепил… — он перекрестился и закончил шептать «Отче наш»:
— … хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам долги наша яко же и мы оставляем должникам нашим и да не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…
— А в прошлый раз мы другое видели, — пробормотал Митроха, вместе с остальными перекрестившись, когда Рукавишников умолк, закончив молиться.
— Точно, какие-то фигуры в серебре стояли. И дыра в стене, — добавил Ефим. — Из той дыры люди спускались, заворачивались в серебряные одежды и замирали.
— Слышишь, колокола звенят, — выдохнул дед. — Истинно православные…
Он прижался к стене, почти прилип к ней, смотрел и не мог насмотреться. Я тоже смотрел, видел то же, что остальные, но понимал куда больше их. И уж красный флаг над одним из домов в поселке не мог не узнать. Так же заметил вдалеке строй комбайнов на поле. И промелькнувший на дороге мотоцикл. И самолет…
Стена потемнела, снова превратившись в гладкий камень. Дед сел прямо тут, на площадке. Я посмотрел на него и понял — с места не сдвинется, будет ждать, пока снова не откроется вход в «Беловодье» — чем бы оно ни было на самом деле.
Девочка на краю площадки появилась, скорее всего, не внезапно. Просто мы стояли спиной к долине отвалов и не видели ее приближения. Она прошла между нами, подошла к «двери» в другой мир и замерла. Ее губы шевелились, но слов мы не слышали. Дед попытался задержать ее, но его рука ухватила только воздух.
Стена снова стала прозрачной, девчонка прошла сквозь нее, словно не было никакой преграды.
Рукавишников рванулся следом, но был остановлен, как и в первый раз, упругим отталкиванием. Он плакал, шептал молитву и смотрел сквозь прозрачную стену так, как смотрят на ожившую мечту.
Я тоже смотрел, вот только «картинка», в которую прошла девочка, была совершенно другой…
Теперь в той же самой долине, похожей на Уймонскую котловину, были вроде бы такие же поля и поселок. Но избы деревянные. Города на горизонте не было, так же пропал красный флаг и все намеки на технику. По ощущениям примерно то же время, в котором я нахожусь сейчас — конец девятнадцатого века.
Девчонка взмахнула руками и побежала по полю. К ней навстречу кинулся мужчина — высокий, насколько это можно судить с моего места, но не сказать, что сильно уж мощный. Он подхватил девочку на руки, подкинул ее в воздух. Я не слышал ни звука с той стороны, но почему-то знал, что девчонка хохочет. К ним подошла женщина в светлой блузке с оборкой на талии и синей юбке, взяла мужчину под руку. Семья медленно направилась к небольшому домику, стоящему в тени старых берез — черных…
Почему-то и этот мужчина, и эта женщина показались мне смутно знакомыми. Не знаю. Может, они похожи на кого-то из встреченных когда-то мною людей — здесь или в прошлой жизни. Но… может, и дежавю…
Стена темнела, камень медленно становился твердым и непрозрачным несколько секунд… минут… Не знаю.
Я смотрел и не мог отвести глаз от светлого пятна, в которое превращалась, удаляясь, счастливая семья.
— Очнись, Федор, — услышал глухой от переживаний голос деда.
Повернулся к нему.
— Идти надо, — сказал он и первым начал подъем по ступеням, осторожно придерживаясь за перила. — Накидки собери, слышишь, Митроха? Заночевать в горах придется, пригодятся.
Я усмехнулся. Дед распоряжается, значит, пришел в себя, жить будет! Пропустил Ефима и Митроху, и уже занес ногу над ступенькой, как раздался крик:
— Стой!
Я рефлекторно обернулся. С другой стороны от входа в «храм» стоял мой давний знакомец — ряженый «жандарм». Теперь он был в обычной старательской одежде и в руке держал револьвер.
— Отдай ключ, гаденыш!!! — заорал он.
Глаза у Боголюбского были совершенно безумными…
Два выстрела прозвучали одновременно. Почувствовал сильный толчок и упал — почти рядом с раненым Боголюбским. И тут же услышал рычание и женский крик позади себя.
— Ключ… отдай ключ… — прохрипел Боголюбский, подползая ко мне.
Я сел, вытащил из-под рубахи кулон. Пуля попала точно в центр камня. Свет в нем погас. Осколки осыпались на землю, звякнуло металлом.
Еще выстрел. «Жандарм» дернулся и замер, остекленевший взгляд уперся в стену «храма», который ему так и не открылся. В центре лба отверстие.
— Федя! Живой⁈ — ко мне подскочил дед.
От него пахло порохом и страхом. В руке револьвер.
— Жив, — ответил ему, пытаясь справиться с головокружением.
Сел и громко позвал:
— Волчок! Волчок, ко мне…
Глава 27
Волчок припал к краю карниза, шерсть дыбом, рычание угрожающее. Рядом нож, метательный. Едва успел схватить пса за ошейник, чтобы он не кинулся с карниза вниз, на дорогу.
По дороге катилось тело. Стукаясь о каменные борта колеи, подскакивая на камнях. Одежда обычная, старательская. С человека, который хотел бросить мне в спину нож, слетел головной убор, из-под него высыпались длинные, черные волосы. В какой-то момент волосы зажало меж камней, и тело женщины безвольно повисло метрах в десяти ниже. С карниза было видно только окровавленное лицо, разобрать, кто это, невозможно. Но дед узнал.
— Боголюбская, — сообщил он, положив руку мне на плечо. — Собаке — собачья смерть, — добавил тут же, сплюнув. — Прости Господи мя грешнага, — и перекрестился. — Все, Федор, давай выбираться отсюда. Темнять скоро будет.
— Надо бы помочь, вдруг жива? — я не мог отвести взгляда от пострадавшей. — Не-по людски как-то.
— Не по-людски нож в спину метать. Хорошо, пес твой опередил бросок, иначе мы бы с тобой не разговаривали сейчас. И хорошо, что я по ступеням поднялся, увидел Боголюбского раньше, чем тот успел выстрелить, — проворчал дед. — Митрофан, давай-ка спустить, проверь, вдруг правда жива?
Митроха быстро укрепил веревку меж камней и, как заправский альпинист, отталкиваясь ногами, преодолел расстояние до женщины. Приложил руку к грузи и крикнул:
— Мертвая, упокой Господи ее душу! Мертвее не бывает.
Он так же быстро вернулся назад, по знакомым ему одному уступам.
— Я тут каждый камень с закрытыми глазами помню, — сказал он, выбравшись на карниз. — Три раза здесь спускались, а потом выбирались.
— Ну коль так, то совесть наша чиста, грех на душу не взяли, — дед вздохнул и тут же переключился на мою персону:
— А стрельбой, Федор, ты займешься сразу, по приезду в Рождествено, — он потрепал меня по волосам и подтолкнул к ступеням. — Ну, пошли.
Подъем был крутым, но быстрым. Буквально полчаса — и мы возле камня, к которому в свое прошлое посещение рудника и падение в трещину, я выбрался из ущелья.
— Дальше дорогу знаете? — спросил он старателей.
— Тут спуск короткий есть, — ответил Митроха, но, тут же добавил:
— Но дядька Ефим с одной рукой не пройдет, там по веревке спускаться надо.
— Давайте не будем изобретать велосипед, — я устало вздохнул. — Волчок, домой! Ищи дорогу.
Достал из мешочка на поясе кусочек сала, дал псу. Он взмахнул хвостом, не по-собачьи снизу вверх, не закрутил им, а как палкой — из стороны в сторону. И побежал. Мы шли за ним, благо, пес умный, останавливался, через заросли не ломился. Будто понимал, что людям за ним не угнаться. Глубокие промоины обходил и потом снова брал нужное направление. Видимо, впечатлений у всех было слишком много, первое время шли молча. Лишь Ефим изредка постанывал. Митрофан старался держаться поближе к нему, чтобы подхватить, если упадет. Я шел первым, не упуская из вида Волчка. Рукавишников, не глядя на нас, двигался ровным, размеренным шагом. Он молчал, но не хмурился. Лицо старика было сосредоточенным, но в то же время каким-то просветленным, что ли? Эх, все-таки жалко мне камень, сейчас бы видел его ауру и понимал его состояние. Иногда дед шевелил губами, будто мысленно проговаривал что-то. Я немного переживал за него. Он, конечно, крепкий старик, у него характер стальной, ум тоже ясный, но все же слишком уж непривычно долго молчит. Да и недавний приступ в тоннеле добавил беспокойства.
