в Жабинске, а другие тогда…
В Жабинске?
— Да. А Моше-Давид Фрумкин сказал…
— Моше-Давид? Он знает?
— Да. Я подслушал, как он говорил, что Авимелех объявится и в Тупике, потому что…
— Знаешь, это не шутка, — рассердилась Шуламис. — Кто тебя подучил?
Она захрустела пальцами, это был плохой признак.
— Никто, — удивился Йегуда-Лейб. — Моше-Давид сказал, что Авимелех не сегодня-завтра появится в Тупике, потому что…
— Не сегодня-завтра?!
У мальчика сжалось сердце.
— Мама, ты меня пугаешь.
Шуламис шагнула вперед, чтобы обнять сына — то ли утешить, то ли предостеречь, он так и не понял.
И тут в дверь постучали.
Шуламис застыла на месте.
Тишина — и снова стук в дверь.
— Спрячься под кроватью, — прошептала Шуламис, — и, что бы ни случилось, ни звука, понял?
Йегуда-Лейб широко раскрыл глаза.
— Да, мама.
Миг — и он исчез.
Шуламис чуть успокоилась. Когда постучали снова, она наконец открыла.
— О! — выдохнула она. — Это вы, ребе!
— Извини за беспокойство, — ласково произнес раввин.
— Ну что вы, — отозвалась Шуламис. — Входите, пожалуйста.
— Спасибо. Я просто подумал, что ты должна знать: Авимелех в Жабинске и нынче вечером может быть у нас.
— Да, — ответила Шуламис. — Я слышала.
— Он опять проигрался. И полагает, что может поправить дела, сдавая мальчиков в солдаты.
Шуламис тяжело вздохнула.
Наступила тишина. Долгая, глухая, не нарушаемая ничем.
— Прости, что принес дурную весть, — мягко проговорил раввин.
— Спасибо вам, — ответила Шуламис и тихо повторила: — Спасибо.
— Не за что, — отозвался раввин. — Береги себя.
— Постараюсь. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Дверь бесшумно закрылась.
Йегуда-Лейб вылез из-под кровати.
Мамино лицо застыло, как маска мертвеца.
— Сынок…
— Да, мама?
— Тебе придется уйти.
— Что? — у Йегуды-Лейба задрожал подбородок, он стиснул зубы. — Почему?
Шуламис едва заметно покачала головой.
— Он придет.
— Я буду сражаться!
Шуламис невесело рассмеялась.
— Не с ним.
— Я справлюсь!
Он сорвался на крик и едва не расплакался — такой беспомощный и напуганный.
— Ты даже не попытаешься его остановить?
Шуламис отвернулась, вытирая глаза.
— Я бы дала себя на кусочки разрезать, только это не поможет.
Она медленно зашагала по комнате, вынимая вещи из шкафа и буфета: потертую котомку, запасную шапку, миску, кружку, чистую рубаху, несколько картофелин.
— Если доберешься до Жабинска, сумеешь от него скрыться. Постарайся уйти как можно дальше.
Йегуда-Лейб сглотнул.
— Хорошо.
Шуламис пристроила сыну на плечи котомку, заботливо застегнула на нем пальто.
— Мама!
— Что? — не поднимая глаз, спросила Шуламис.
— Кто такой Авимелех?
Шуламис вздохнула.
— Очень скверный человек. Порой он обижает людей ненамеренно, но чаще все-таки по злому умыслу. — Ее голос дрожал. — Если ты хочешь быть хорошим мальчиком… если ты хочешь остаться моим сыном, держись от него подальше.
— Хорошо.
— Не попади в беду.
Шуламис пыталась говорить спокойно, но щека у нее дергалась.
— Не попаду, — кивнул Йегуда-Лейб.
Мать распахнула дверь и отступила назад.
— Ты справишься одна? — спросил Йегуда-Лейб.
И она, вздохнув, ответила:
— Справлюсь.
Оба они понимали, что это неправда.
Снаружи мягкими хлопьями валил снег — впервые в этом году.
Йегуда-Лейб глубоко вздохнул, шагнул за порог и захлопнул за собой дверь.
Шуламис стояла у окна и смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Только тогда она оторвалась от окна.
Ее взгляд упал на стул возле двери. Сегодня — именно сегодня — она не напомнила сыну про теплый красный шарф.
*
Лишь дойдя до кладбища на склоне холма, Йегуда-Лейб сообразил, что прятаться в лесу предстоит ночью. Он не вполне верил в то, о чем болтали в местечке: в нечистую силу, живущую среди деревьев, в напасти и злоключения, подстерегающие путника в лесу, в цепкие пальцы и острые клацающие зубы. И все же проверять, правда ли это, он предпочел бы при свете дня.
Сквозь завесу падающего снега низко склоненные деревья и покосившиеся надгробия были похожи на рот с кривыми зубами.
Нет, безопаснее все же не соваться ночью в лес и мимо кладбища не ходить. Он где-нибудь спрячется, а утром двинется в Жабинск.
Местечко медленно готовилось ко сну, Тупик закрывал глаза и засыпал. Весь мир замер, не спали лишь Йегуда-Лейб и бесшумно падающий снег.
Вдруг в полуночной тишине распахнулась дверь, и сквозь снежную дымку мальчик увидел свет.
На пороге стояла Блюма. Она всегда к нему хорошо относилась.
— Ты же замерз.
— Угу.
Блюма покачала головой, словно сочла ответ дурацким.
— Так иди домой.
— Поверь, я бы с радостью, — и Йегуда-Лейб протопал по снегу поближе к двери.
Блюма только вздохнула.
— А ты-то почему не спишь?
— Жду, — ответила Блюма.
Блюмина бабушка так и не вернулась домой. Отец дважды ходил ее искать — бродил по улицам, спрашивал прохожих, но никто ее не встречал. В конце концов он пошел спать; во всяком случае, лег в постель, чтобы всю ночь ворочаться. А Блюма сделала то единственное, что могла придумать. Села и стала ждать.
— Чего?
Блюме, похоже, вопрос не понравился. Она тряхнула головой и заговорила о другом:
— Я слышала, ты сегодня подрался с Исером Фрумкиным?
Йегуда-Лейб вздохнул.
— Он начал первым. Я никогда первым не бью.
— Кто бы сомневался! — Блюма закатила глаза.
Помолчали.
— Но он это заслужил? — спросила наконец Блюма.
— Ясное дело.
Блюма рассмеялась.
— Ты так и не сказала, чего ждешь.
— Не сказала. Но и ты не сказал, куда идешь.
— Ты не спрашивала.
— И куда же ты идешь?
— Понятия не имею. Куда подальше.
Блюма стояла в дверях, позади нее, в комнате, горела свеча, и теплый мерцающий свет озарял улицу; Йегуда-Лейб стоял снаружи, снежинки таяли на его пальто и исчезали как призраки, оставляя влажные следы.
— Мне больше нельзя здесь оставаться.
Блюма подняла бровь.
— А мама твоя об этом знает?
Йегуда-Лейб кивнул.
— Она сама меня отослала.
У Блюмы задрожал подбородок, и Йегуда-Лейб испугался, что она сейчас заплачет.
Внезапно она изменилась в лице, словно сообразив что-то.
— Ты чего?
— Погоди.
Блюма метнулась в комнату, быстро вернулась и сунула Йегуде-Лейбу большущую халу.
— Бери!
— Чего это?
— Бери, бери. И съешь поскорее. Ей уже пара дней, а халы быстро черствеют.
Блюму больно кольнуло удивление в ясных голубых глазах мальчика. Неужели никто, кроме матери, никогда не предлагал ему еду?
— Спасибо!
Йегуда-Лейб повторил свое «спасибо» еще раз пять, пока засовывал халу в котомку. Потом он поднял глаза и взглянул на Блюму. Она всматривалась в темноту.
— Ну до свиданья.
— До свиданья. Не лезь на рожон.
Йегуда-Лейб пожал плечами, словно говоря: разве получится?
— Надеюсь, ты дождешься, чего ждешь, — сказал он.
— Я тоже надеюсь, — вздохнула Блюма.
И она, увы, дождалась.
*
Старуха с трудом выбралась из леса, на ее сгорбленных
