способны так поступить.
— Может, нам стоит ещё немного подумать над этим, — робко подаёт голос Джесс.
— Мы видели, как он умер, — отрезает Тим. — Мы все созерцали это собственными глазами.
— Здесь творится что-то странное, — упрямо стоит на своём СиСи.
— Ребята, а кто-нибудь раньше замечал эту картину? — Джесс разворачивает к нам чёрно-белый снимок в толстой чёрной рамке, который она только что взяла с комода. — По-моему, это парень из Котерии твоей бабушки, Иви. Он сидит на газонокосилке.
— Никогда её не видел, — бросает Тим.
— Обычно её здесь нет, — медленно произношу я и наклоняюсь вперёд, пытаясь получше её разглядеть.
— А кто-нибудь вообще замечал, что каждый раз, когда происходит несчастный случай, поблизости обязательно оказывается какая-то картина, связанная с Котерией? — спрашивает Джесс. — Может, они пытаются нам что-то сказать. Что там за штука с проклятием Котерии, которую мы откопали несколько дней назад? Вдруг оно настоящее?
Мы все уставились на Джесс. Она права. Я ведь даже видела имя бабули, выцарапанное на вешалке для дичи.
— А если мы уедем, что тогда? — спрашивает Тим, готовый и дальше продолжать борьбу. — Они за нами увяжутся? Или подставят нас, указав на тела Мадлен и Хьюго в мавзолее? Как по мне, если за нами кто-то охотится, нам нужно оставаться здесь и держать эту блядскую ситуацию под контролем, пока мы не выясним, кто это, и не убедимся, что они больше не смогут нам подгадить. Вы так не думаете?
— Мы не можем уехать, — шепчет Джесс, её голос звучит мрачно, пока она неотрывно смотрит в свой телефон. — Гляньте.
Появился пост от окружения Мадлен. Они не могут выяснить, в каком именно рехабе она находится. Они подозревают, что её нет ни в одном. Они напуганы тем, что никто не знает, где она.
— Вот и всё, значит, мы должны оставаться здесь, — подтверждает Тим. — Если мы уедем, это может привлечь к нам лишнее внимание или покажется, будто нам есть что скрывать. Мы обязаны провести самое обычное лето в Д'Олобелль.
Я уже собираюсь согласиться, как вдруг Джесс начинает визжать. Я перевожу взгляд на неё: глаза у неё буквально вылезают из орбит, а из горла от какого-то ужаса непрерывной тонкой нитью тянется истошный высокочастотный звук. Я прослеживаю за направлением её взгляда и смотрю на её тарелку, где не меньше тридцати тараканов ползают друг по другу, давясь в попытках выбраться за пределы её ужина.
Медленно я опускаю глаза на собственную тарелку, хотя заранее знаю, что там обнаружу. Целое полчище тараканов выползает из сердцевины артишока в самом центре моей порции — ровно то же самое происходит и у всех остальных. Они кишат по всему столу, пульсируя и копошась сплошной массой.
Все как один резко отодвигают стулья от стола. Я же остаюсь сидеть на месте, заворожённая проклятием Котерии. Я думаю об останках Хьюго, которые всё ещё лежат там, снаружи, смешавшись с землёй — кусочках, превратившихся в такой фарш, что их невозможно было собрать. Теперь это пища для насекомых, лисиц, ночной темноты… и, быть может, для этих тараканов тоже.
Глава 32
В темноте спальни мне кажется, будто я вижу очертания Хьюго на матрасе рядом со мной или слышу его дыхание. Но затем я осознаю, что это Джесс. Она не хотела оставлять меня одну, поэтому легла спать здесь, со мной. Тот факт, что это не Хьюго, накатывает на меня новой волной скорби. Я больше никогда не повернусь на другой бок, чтобы положить руку ему на спину, и больше никогда не почувствую его тёплую влажную кожу рядом со своей.
Я чувствую себя пассивным наблюдателем собственной жизни. Я так и не уснула, но при этом без понятия, сколько уже лежу в темноте. Мир перевернулся с ног на голову, и всё же жизнь просто продолжается. Даже пока я здесь, всё идёт своим чередом.
Телефон показывает три часа ночи. Льняные шторы влетают в спальню под порывами ночного ветерка, который со свистом гуляет по Д'Олобелль, выветривая из его коридоров события ушедшего дня. Я встаю и подхожу к проёму открытых французских окон, встав под поток лунного света. Меня бросает в озноб: руки покрылись мурашками, а по спине струится пот. Я убираю с лица волосы, прилипшие к щекам, — возможно, я заболеваю. Я пристально вглядываюсь в безмятежную темноту, задаваясь вопросом: знает ли Хьюго, что он всё ещё там, снаружи, и знает ли Хьюго вообще хоть что-нибудь?
В Д'Олобелль тихо, но я знаю, что есть как минимум один человек, который сейчас бодрствует. С тем же успехом я могу пойти и отыскать его.
Есть так много вещей, которые делают Тима Тимом. То, как хмурится его лоб во время чтения, когда он держит книгу в одной руке, а в другой сжимает сигарету. Очки, примостившиеся на носу, — круглые, золотые, в тонкой металлической оправе; они увеличивают его красивые тёмные глаза. Его короткие светло-каштановые кудри мерцают в пламени свечи, при свете которой он читает. На нём снова папин шёлковый смокинг тёмно-красного цвета, подпоясанный длинным шнуром с горчичными кистями; его рукава слегка широкие и эффектно смотрятся на запястьях, а лацкан приподнят — изысканно, но с лёгкой небрежностью. Он сидит за папиным столом в папином кресле, закинув лодыжку на колено, перелистывает страницу и подносит сигарету к губам. Фильтр вдавливается в его нижнюю губу, оставляя след, похожий на подушечку, которая не вернёт прежнюю форму ещё долго после того, как сигарета исчезнет.
— Не спится? — спрашивает Тим, но не поднимает глаз на меня, стоящую в дверном проёме. Он просто продолжает читать.
— Нет, — вздыхаю я, проходя вглубь комнаты. — Тебе тоже?
— Думаю, можно смело ставить на то, что пока все остальные спят, я буду бодрствовать, — Тим наконец переводит взгляд на меня, когда я присаживаюсь на край папиного стола. Холод зелёной кожи приятно ощущается сквозь ночную рубашку. Он откладывает в сторону кожаный переплёт первого издания «Маленьких женщин».
— После смерти мамы я ненавидел, когда люди спрашивали, как я себя чувствую. Так что я не стану спрашивать, — произносит Тим. — Но я хочу, чтобы ты знала: я рядом.
— Спасибо, — отвечаю я, расправляя лацкан на его смокинге. Я задерживаю там руку на мгновение, прижав ладонь к ткани и наслаждаясь утешительным ощущением шёлка на моей коже.
Тим разворачивается в кресле. Это движение настолько мимолётное, почти неощутимое, но теперь мы оказываемся лицом к лицу. Его рука на секунду замирает, прежде чем он стирает слезу с моей щеки своим большим пальцем. Я осознаю,
