у неё как раз закончится сессия.
— Что значит «привезу»? Куда ты собрался? Как?..
Я судорожно запихивала вещи в рюкзак, одновременно пытаясь втиснуться в джинсы. Волосы зато заплетать не надо, удобно. Ровно в назначенное время залезла на высокое сиденье списанного армейского «козлика». Отец за эти минуты успел поцеловать жену, заткнуть тёщу, раздать указания, покружить и подбросить к потолку обоих галчат. Ещё проверить новый замок на створке колодца, да.
— Поехали, — хлопнул дверью и тут же дал по газам, будто опасаясь, что оставленные за спиной разъярённые женщины бросятся за нами в погоню.
Я подумала вдруг, что вчерашнее происшествие, очевидно бессонная ночь и несколько часов в обществе раздраконенной тёщи не прошли даром даже для его легендарных нервов. Хотела было что-то сказать, но тут машина взбрыкнула, брызнула во все стороны грязью, подпрыгнув на очередной кочке. Просёлочная дорога вполне могла заставить расстаться с зубами, завтраком и позвоночником. На некоторое время разговоры пришлось отложить.
После выезда на трассу стало полегче. Я потерянно оглянулась, не узнавая дороги:
— А, где мы?.. — спросила, сама не понимая своей неуверенности.
— Едем вдоль Ладоги.
— Куда?
«И зачем?»
— На дикий пляж. Есть здесь одна скрытая бухта. Придётся забраться подальше, но там точно не помешают.
— Чему не помешают?
— Погоди. Всё объясню. Но сначала выйдем к воде.
Я поёжилась: в воду сейчас совсем не хотелось. Но промолчала.
* * *
А день-то почти разгулялся. Дождь затих, и в облаках всё чаще мелькали просветы. Лес вставал вдоль дороги высокими плотными стенами. При повороте на грунтовку стало темнее: деревья под тяжестью мокрой листвы склонялись над полотном, образуя зелёный тоннель. Потом показалось солнце, прорезало листву острыми прямыми лучами. От мельтешения света и тени перед глазами я жмурилась и отворачивала лицо.
Наконец, машина свернула на какую-то уж совсем старую, заброшенную тропу. Казалось, проехать здесь невозможно, но «козлик» как-то прыгал вперёд, демонстрируя знаменитую жёсткость подвески. Когда всё же остановились, я вывалилась на травку, готовая целовать её с криком: «Земля!».
Здесь и впрямь был пляж: заросли бузины и репейника, грязный песок, широкая бухта. Со стороны озера её прикрывал поросший лесом мыс. Небо было бездонным и синим, танцевали над волнами белые, как пух, облака.
Отец сбросил обувь, подошёл к воде, неторопливо умылся. Кивнул мне:
— В воду заходи.
Сняла куртку. Подумала. Стукнула себя в расстройстве по лбу:
— Да я ж купальник забыла! Он всё ещё сушится.
— Раздеваться не обязательно. Только разуйся. И джинсы подверни.
Я послушалась. Ладога в начале лета была холодна! Лодыжки будто в жидкий лёд окунулись.
— Лицо умой. Не так, три раза плесни поверх глаз, лёгким движением. Теперь обернись.
Мы стояли друг против друга, по колено в воде, под лучами летнего солнца.
Отец был расслаблен и очень спокоен. Высокий, с мощной фигурой мужчина, над которым возраст был, казалось, не властен. Седая грива, крепкая шея, широченные плечи. На загорелом лице голубые глаза — точно отблеск оружейной стали. Более всего Борис Белов напоминал вставшего на задние лапы медведя. Матёрый, опытный зверь, хозяин своего леса.
— Дыши, — наставлял он, — размеренно и глубоко. Вдох, счёт до четырёх, и медленный выдох. Представь, что рядом с тобой верный друг. Стоит за плечом. За левым. Касается рукавом твоего рукава. Чуть-чуть, едва ощутимо. Вдох. Раз-два-три-четыре. И вы-ыыдох.
Я дышала.
— Твой друг берёт тебя за руку, чуть сжимает ладонь. Вдох. Раз-два-три-четыре. Вы-ыыдох. Твой друг отвлёкся на что-то. Отступил, буквально на пару шагов. Надо позвать его! Протяни руку! Ну же, зови!
Я выдохнула, не слово, не звук. Я позвала:
— Каас!
Это был даже не отклик и не ответ — он будто всегда стоял рядом, а я только сейчас ощутила. Тяжесть плаща на плечах. Надёжная броня чешуи. Холодная, тёмная, глубокая сила.
— Глаза-то открой, — сказал почему-то хрипло отец.
Я послушалась. Перед глазами, переливаясь на солнце, парил сотканный из воды дракон. Самый настоящий речной змей: прозрачный, отражающий бликами небо и облака, длинный и толщиною, наверное, с папину руку. Внутри тела заполошно металась пара мальков. Парящие вокруг отдельные капли под полуденным солнцем вспыхивали осколками радуг.
Змей сворачивал кольца, неспешно обвиваясь вокруг ног, талии, плеч. Змей ластился и был частью меня, продолжением мыслей, ожившим желанием. Вскинула руку — и оледеневшая вдруг стрела ударила в берег. Махнула ещё раз — и пенящийся гребень волны вздыбился, поднялся стеною. Обернулся белогривым конём, от копыт которого разлетались ветвистые искры. Чудо-скакун обежал ровный круг, выгнул крутую, увенчанную туманами шею. Возвращаясь к хозяйке, обернулся вдруг сказочной птицей с огромным прозрачным хвостом. Та ударила крыльями, взвилась, засверкала, рассыпалась осколками солнца. Осела на волосах и лице радужной мокрой пылью.
Я покачнулась от нахлынувших впечатлений.
— Что? — попыталась спросить. — Как?..
Папа стоял всё так же напротив, смотрел пристально и молчал. В глазах его отражалась вся бескрайняя озёрная синева, но ни отблеска истинных чувств, ни намёка на одобрение либо же недовольство.
— Что со мной? Что это значит⁈
— Ты сильна, Ольха моя.
— Что⁈
— Ты волшебница. Владеющая. Наделённая даром.
Он ронял слова, точно камни, и в рокочущем голосе не было радости, но и не было особой печали.
— Ты всё-таки обрела силу. И мир твой теперь будет другим.
Я, сама не понимая почему, отшагнула назад. Споткнулась.
И плюхнулась прямо на задницу, в холодную и очень мокрую воду.
Глава 6
Мерно потрескивал разведённый прямо на берегу костёр. Солнце пригревало шею и плечи. С озера тянуло свежестью и ещё чуть-чуть — рыбой.
Я сидела на постеленном поверх тёплого песка покрывале, куталась в полотенца и по глотку тянула травяной настой. Заварили его тут же, в закопчённом походном чайнике. Травки на вкус оказались непривычны и довольно горьки, но папа сказал, что мне сейчас это надо, значит — надо.
Сам отец сидел напротив, небрежно и ловко разделывал рыбу. Избавил плотвичку от чешуи с потрохами, окатил водой, бросил в котёл. Взялся за крупного полосатого окуня. Нож в его руках буквально порхал, ловя отблески солнца. Голос лился низким размеренным ритмом:
— … миры эти, конечно, называют параллельными. Но не как страницы в книге, что лежат одна поверх другой, ровно и гладко. Тут скорее, как если бы несколько листов бумаги смяли и бросили кучей. Где-то на сгибах, а то и в целых плоскостях, они соприкасаются, и
