руками. Да уж, вид у меня, наверное, дурацкий.
Мне тут же становится понятно, чем именно это тело отличается от моего родного: бедра короче, а от каждого движения подпрыгивает грудь. Внутри появляется странное ощущение, словно из живота поднимается сильный жар. Bangles еще не закончили драть глотки, но я останавливаюсь. Чувствую, как по животу стекает капля пота. Пытаясь отдышаться, борясь с сомнениями и сгорая от любопытства, я медленно оттягиваю резинку пижамных штанов. Просто хочу посмотреть, что…
«Вот черт, Арески мне ни за что не поверит…»
* * *
Жизнь Капюсин Шошуан почти ничем не примечательна. По крайней мере, если сравнивать ее с жизнью Даниэля Маркюзо. Когда я вхожу в гостиную, женщина, которая, наверное, приходится мне матерью, смотрит на меня с удивлением. Чашка кофе, словно повиснув в воздухе, застывает у нее в руке на полпути между столом и ртом.
– Э-э… Капюсин… – в недоумении бормочет она.
Я надел самые неброские вещи, какие только смог найти: свободный свитер и мешковатые джинсы. Кажется, это было не лучшим решением. На маме безупречный облегающий костюм: черная юбка и приталенная белая блузка.
Сибилл, жующая тост с вареньем, окидывает меня насмешливым взглядом.
– Так, дети, я ушел!
Голос раздается у меня за спиной. Обернувшись, я вижу перед собой высокого стройного мужчину лет сорока в скучнейшем костюме с галстуком. В левой руке у него портфель. Из-под пиджачного рукава выглядывает золотой браслет дорогих часов. Волосы прилизаны, а на губах улыбка бизнесмена – этакий стареющий представитель золотой молодежи.
– Э-э… Капюсин… – произносит он, увидев меня.
Я молча смотрю на мужчину. В этой семье все похожи на персонажей телесериала. Они молоды, красивы, богаты. Как если бы «Сплетницу» снимали в 1988-м.
– Ты же не собираешься пойти в школу в этих обносках? – спрашивает отец.
Опустив голову, я разглядываю свой наряд.
– А что такого..?
Глаза мужчины вспыхивают негодованием. Он поворачивается к жене.
– Эвелин, скажи хоть что-нибудь!
– Ну правда, – поддакивает мать, – Капюсин, посмотри на себя! Даже не накрасилась! Ты бы еще мешок на себя нацепила.
Я почти уверен, что, будь Капюсин Шошуан парнем, никто не стал бы делать ей подобных замечаний.
– Пластиковый или из-под картошки? – смеюсь я, восхищаясь скоростью своей реакции. – Это не одно и то же.
– Ай-ай-ай, – вмешивается отец с видом проповедника божественной справедливости. – Следи-ка за тоном! Ты сейчас же пойдешь в свою комнату, причешешься, накрасишься и наденешь подходящие вещи! Мы, Шошуаны, не выходим на улицу в таком тряпье.
– Отлично сказано, – фыркает Сибилл.
– Девушки, – добавляет мать, – особенно в твоем возрасте, должны выглядеть красиво и опрятно. А иначе что подумают твои друзья? И учителя?
Я слушаю ее, совершенно оторопев.
– Посмотри на свою подругу Джессику, – продолжает она. – Всегда очаровательна. Всегда с красивой прической. Тебе стоит брать с нее пример! Мне кажется, она на тебя хорошо влияет.
– Но… Но… – мямлю я.
– Никаких но, – холодно обрывает меня отец. – Всем все ясно, спасибо, до свидания.
Он жестом приказывает мне убраться, а затем смотрит на часы, которые, наверное, стоят целое состояние. Целует Сибилл в лоб и, хлопнув входной дверью, исчезает.
Я стою, не веря в происходящее. Мать смотрит на меня осуждающее, словно хочет сказать: «Опять ты его разозлила». Однако мне кажется, что ее взгляд не лишен сочувствия.
– Давай, раз-два! – говорит она мне под нарастающий хохот Сибилл.
Я убегаю к себе в комнату и грохаю дверью, чтобы все поняли, как я взбешен. Чувствую себя Софи Марсо в фильме «Бум». Сразу же беру школьную сумку – рюкзак, увешанный значками с рок-группами: Aerosmith, Indochine, Niagara, Téléphone – и как попало скидываю в него все тетради. Мне нужно пойти в лицей? Хорошо. Но я ни за что не надену платье, лишь бы угодить родителям.
В эти минуты я четко осознаю, как тяжело приходится девушкам в повседневной жизни. Капюсин Шошуан тоже заслуживает перемен к лучшему. Я открываю ежедневник от Waikiki, чтобы посмотреть расписание. Сегодня понедельник, и в первой клеточке написано:
9:00–10:00 – математика, каб. 225б.
Я надеваю пару поношенных кроссовок и закидываю рюкзак на одно плечо. На улице жарко, солнце печет во всю силу. Плевать. Свитер я не сниму. Теперь это дело принципа.
Открыв одностворчатое окно, которое выходит прямо в сад, я собираюсь с духом и спрыгиваю на землю.
Сейчас начало девятого. Я пробираюсь за дом и, никем не замеченный, сворачиваю на тропинку в сосновом бору, растущем вдоль озера. Теперь понятно, где живет Капюсин: в престижном спальном районе Вальми. Не оборачиваясь, я быстрым решительным шагом иду через лес в сторону центра. Под ногами похрустывает гравий, в утреннем воздухе раздается насмешливая трель сороки.
Минут через десять я буду в школе. И тогда начнется новая жизнь.
* * *
Чем ближе я подхожу к центру Вальми, тем отчетливее между деревьями проступает озеро и длинный безжизненный пляж с иссиня-черным песком. Я вздрагиваю, вспомнив о фотографиях Джессики Стейн, которые через тридцать лет будут развешаны по всему городу.
От каждого моего шага в воздух поднимаются стайки встревоженных кузнечиков. Сделав несколько хаотичных прыжков, они исчезают в высокой траве у края дороги.
Кто же такая Капюсин Шошуан? Лучшая подруга Джессики Стейн? Та, кто два дня назад называла Даниэля Маркюзо Жиртрестом и смеялась так, словно пускала в него смертоносные стрелы? Или несчастная девушка, выросшая в семье, где превыше всего ценят красивую картинку и успех в обществе?
Правда, насколько мне известно, где-то посередине.
Шаркая ногами, я продолжаю идти в сторону лицея. Настроение у меня просто отвратительное. Оказался в чужом теле, в чужой жизни – и все равно должен идти в школу!
«Должен»? Если так подумать, никто не сможет меня заставить. Я здесь сам по себе. Могу провести весь день у озера, греться на солнышке, купаться. И никто мне ничего не скажет. Я не Капюсин Шошуан. Так что, по сути, уроки прогуляю не я.
Я представляю себе озеро, его прохладные воды, небольшой пляж. Каково это – купаться в женском теле? Как-то по-другому? Впервые в жизни – или по крайней мере впервые за долгое время – я волен делать все что угодно. Ничто из того, что я сделаю сегодня, не повлияет на жизнь Лео Белами. Но каким бы пьянящим ни было это чувство абсолютной свободы, мне становится слегка не по себе…
О чем подумает Капюсин, когда, проснувшись завтра утром, поймет, что сбежала через окно свой комнаты, дала отпор родителям и заявилась в школу в старом свитере и жутких штанах? Могу ли
