Она помолчала, а потом, подняв на него глаза, добавила совсем тихо:
— Сегодня я подарю вам эту ночь. В знак благодарности за вашу искреннюю любовь. И в память о том, что могло бы быть, но не случится.
Констанция нежно поцеловала Майлока, и в этом поцелуе были и нежность, и прощание, и горькая мудрость женщины, привыкшей платить по счетам судьбы.
Расчёт княгини оказался безупречен. Разыграв роль несчастной жертвы, скованной обстоятельствами, она зажгла в сердце Майлока не просто любовь, а жгучее желание спасти её, вырвать из плена условностей. Ночь, проведённая с ней, лишь укрепила этот порыв. Покидая её дом на рассвете, он думал только об одном: как найти выход, как доказать, что его любовь сильнее любых преград.
Чем больше Майлок размышлял, тем яснее осознавал горькую правду: княгиня оказалась права. Как ни больно было это признавать, но перед ним предстала неприглядная картина его собственного положения. Младший сын в семье — это значит ровным счётом ничего. Скромное жалованье, которое он получал на службе, да небольшой счёт в банке, куда отец время от времени переводил суммы ровно настолько, чтобы Майлок не ронял достоинство отпрыска влиятельного семейства, — вот и всё его достояние. В Лондоне он жил в доме, принадлежавшем не ему, а отцу. Старший брат был в Индии, управляя золотодобывающей компанией, но и туда вложили семейные капиталы. Каждый фунт, каждый пенни находился под неусыпным контролем главы семейства.
Итог был неутешителен. При всей пылкости чувств, при всём отчаянном желании быть рядом с Констанцией, Майлок отчётливо понимал: сейчас он не может предложить ей ничего, что соответствовало бы её положению. Достойная жизнь в Лондоне — Лондоне, где всё стоит денег и где его собственное имя без золотого обеспечения ничего не значит, — оставалась для него недостижимой мечтой. Эта мысль жгла сильнее любого отказа. Просить у отца? Признаться, что он, взрослый мужчина, не в состоянии содержать женщину, которую любит? Это было бы унизительнее всего.
И всё же кое-что у него было. Тайна, которую он берёг пуще жизни. Небольшая коллекция драгоценных камней, собранная за годы службы в Индии и Афганистане. О ней не ведал никто. И никто не должен был узнать, какой ценой эти камни достались.
История их приобретения была чудовищна. Мелкий раджа, отчаявшийся спасти свою семью от резни, поверил Майлоку, пообещавшему защиту и содействие в эмиграции. Драгоценности стали откупом, платой за жизнь. Майлок взял камни… и отдал приказ своим подчинённым. Он не марал рук, он просто сказал несколько слов. А они сделали остальное: убили раджу, надругались над его тремя жёнами, а после женщин и дочерей продали в рабство на невольничьих рынках, о которых в приличном обществе не принято даже упоминать.
С тех пор камни лежали в шкатулке, спрятанной надёжно, — молчаливые свидетели его позора. Майлок старался не думать о той ночи, но теперь, когда встал вопрос о деньгах, проклятые камни снова всплыли в памяти. Единственное его богатство. Кровавое, грязное, но — богатство.
Майлок принял решение. Камни, эти молчаливые свидетели его позора, должны были наконец сослужить ему службу. Денег, вырученных от их продажи, хватит на многое: скромный, но достойный дом, прислугу, жизнь пусть и без особых изысков, но зато — свою собственную. Лет на пять, а то и на шесть беззаботного существования он мог рассчитывать. А там… Там подвернётся что-то ещё. К тому же отец хоть и скупо, но обнадёжил: в его туманных намёках явственно сквозило обещание скорого повышения. Какого именно — старик не уточнял, но в одном Майлок не сомневался: назначение последует. Оно просто обязано было последовать.
Глава 9
Пластуновка. Штаб пластунской бригады.
Князь Андрей, командир бригады, с тоской перебирал бумаги, накопившиеся за неделю. Канцелярская возня изрядно утомляла боевого офицера, но на Кавказе, как назло, воевать приходилось не только с горцами, но и с кипами предписаний.
— Командир, нарочный из Пятигорска! — четко доложил вестовой, появляясь на пороге.
Следом вошел запылённый гонец, протягивая запечатанный пакет:
— Вам, ваше сиятельство. Срочное.
Андрей сломал сургучную печать. Взгляд скользнул по казённым строкам, и лицо его сделалось жёстче.
Приказ гласил: немедленно выступать к Черноморскому побережью, форсированным маршем через дальний перевал. Цель — подавление мятежа черкесов. Далее страшная новость: Александровский пост полностью уничтожен, гарнизон и селяне проживающие в окресностях вырезан до единого человека. К месту событий уже выдвигается десант — четыре роты при двух орудиях. Андрею предписывалось соединиться с ними и оказать всевозможное содействие в востановлении поста.
— Дежурный, командиров всех подразделений срочно в штаб.
Все командиры быстро собрались в штабе. Андрей коротко довёл приказ. После краткой паузы начальник штаба есаул Лермонтов тихо спросил.
— Четыре роты и два орудия? Как-то не серьёзно. Горцев соберётся по первому призыву не менее двух тысяч, если не больше. Мы будем добираться до перевала пять дней при самом лучшем исходе. При спуске, у подножья, крупное селение. Если мятеж охватил всё побережье совсем становится не весело.
— Какие ещё мнения? — спросил Андрей по очереди смотря на подчинёных.
— Прав Михаил Юрьич, — вздохнул Трофим. — Мы то, как ни говори, пройдёмся по тылам, но вот отряд, что усмирять горцев пойдёт уж больно слабоват. Пока мы дойдём до них всяко может случится. Навалятся скопом и раскатают их подчистую. Останемся мы одни. Так то не страшно, только гонять горцев по всему побережью не дело. Тогда выступать всей бригадой. Только это ещё неделя пока всех подтянем.
— Верно мыслите… — Андрей сцепил пальцы в замок, хрустнув костяшками. Решение нужно было принимать сейчас. — Однако приказ следует выполнять. В рейд выступает весь первый батальон, разведка и стрелковая сотня.
Он обернулся к артиллеристу:
— Суворкин, что у нас с артиллерией?
— В сотнях по два гранатомёта, бригадная батарея — пять единиц, — браво отрапортовал тот.
— Бери двойной запас зарядов. — Андрей перевел взгляд на Лермонтова, в глазах которого уже загорелся азарт. — Михаил Юрьич, остаёшься за старшего.
Лицо Лермонтова омрачилось:
— Андрей Владимирович, помилуйте! Такое дело, а я при бумагах?
Андрей выдержал паузу, испытующе глядя на есаула. Тот был горяч, но толков. И в бою пригодился бы больше, чем в штабе.
— Добро, уговорил. — Князь перевел взгляд на зампотыла. — Егор Лукич, тогда ты за хозяина. Примешь базу.
Фомин, кряжистый служака, понимающий, что молодость уходит на передовую, лишь согласно склонил голову:
— Слушаюсь, командир.
— В караул поставишь старших воспитанников. — Андрей уже повернулся к оружейникам: — Тихон, Илья, вы с нами. Мастерскую приспособить к походу. Доктор, готовьте свою службу — выступаете сразу за оружейниками.
— Андрей Владимирович, прошу дополнительно ткани на бинты, — обратился Жданович.
— Анисим, выдели. — Андрей обвел взглядом собравшихся. — Общая готовность к выходу завтра в девять утра. Кубанские сотни догонят нас на марше. Всё, господа, готовиться к рейду.
Штаб быстро опустел. Остались лишь свои.
— Командир, дозволь и мне с вами, — осторожно попросил Саня Малой. Хотя «малым» его звали уже по привычке: Александр Воробьёв, младший урядник, писарь бригадной канцелярии, был награждён Георгиевской медалью за храбрость и давно доказал, что годен не только к перу.
— Ладно, готовься, — вздохнул Андрей.
— Вот всегда так, командир! — немедленно возмутился хорунжий Александр Бедовый, начальник той самой канцелярии. — Ему можно, а мне почему нет?
— Потому что ты начальник канцелярии, — отрезал Андрей. — Вот и занимайся прямыми обязанностями. И не задавай глупых вопросов.
Бедовый обиженно засопел, но спорить не посмел.
— Всё равно не могу понять, — задумчиво проговорил Лермонтов, когда страсти утихли, — какой умник в штабе отправил четыре роты на усмирение черкесов? Пятьсот штыков при двух орудиях — это не подмога, это жертва.
