знал, это прочтёт правильно.
Меры в письме предлагались следующие. Первое: довести запасы продовольствия и боеприпасов в Хабаровске, Благовещенске, Никольск-Уссурийском до полной нормы военного времени, под предлогом летнего пополнения по обыкновенному графику. Второе: привести в повышенную готовность пароходный флот Амурско-Уссурийской казачьей флотилии — это я обосновал необходимостью летних учебных рейсов. Третье: усилить пограничные караулы на правом берегу Амура и на Уссури, в порядке обычной службы. Четвёртое: подготовить, без объявления, дополнительные помещения для возможного размещения войск в гарнизонах Благовещенска и Хабаровска. Пятое: разрешить мне, в порядке моих полномочий командующего округом, провести летние сборы амурских и уссурийских казачьих сотен в полном составе — не сокращёнными, как в прежние годы, а полностью, чтобы иметь под рукой обученные части. Шестое: разрешить штабу округа разработку оперативного плана действий на случай осложнений в Маньчжурии, без предъявления его в Петербург до особого распоряжения.
Шесть пунктов. Каждый из них — формально обыкновенная подготовительная мера, не требующая ни мобилизации, ни передвижений, ни траты больших денег. Каждый из них — на самом деле сильное продвижение к боеготовности. Если Куропаткин мне разрешит хотя бы пять из шести — у меня к концу июня будет округ совсем другого качества, чем сегодня.
Я перечитал ещё раз. Подумал. Внёс две мелкие правки — в одном месте сменил «полагаю необходимым» на «полагал бы возможным», в другом — «прошу разрешения» на «осмеливаюсь просить разрешения». Перечитал. Хорошо.
Подписал. «Н. Гродековъ, генерал-лейтенант, командующий войсками Приамурского военного округа, приамурский генерал-губернатор. Хабаровск, 8 мая 1900 года».
Свернул. Запечатал сургучом.
Вызвал Соломина.
— Аркадий Васильевич. Это в Военное министерство, лично его высокопревосходительству Алексею Николаевичу Куропаткину. Шифрованной телеграммой полностью, с курьером — за подписью оригинал. Срочно.
Соломин взял пакет. Посмотрел на меня поверх пенсне.
— Ваше высокопревосходительство, шифрованная телеграмма на четыре страницы — это, простите, шесть часов работы шифровальщикам, плюс расшифровка в Петербурге. Не проще ли только курьером?
Я подумал.
— Аркадий Васильевич. Вы правы. Курьером. Скоростной курьер до Иркутска, оттуда — телеграфом подтверждение о приёме, оригинал — почтовым курьерским до Петербурга. Срок — десять-двенадцать дней. Так?
— Так точно, ваше высокопревосходительство.
— Делайте.
— Слушаюсь.
Он вышел. Я остался один. Постоял у окна. Письмо ушло. Теперь — ждать. Десять-двенадцать дней до Петербурга, ещё неделя в министерстве, ответ — обратно по той же дороге, ещё две недели. Итого — ответ я получу в первой декаде июня. Это, по моим расчётам, совпадает с самыми последними новостями из Чжили перед началом большой бучи. То есть ответ Куропаткина придёт, по сути, на пороге событий. И, скорее всего, придёт он в тот момент, когда уже не до моих шести пунктов будет. Так часто бывает в военной службе — пока ты пишешь письмо, события тебя обгоняют.
Ну и хорошо. Зато письмо лежит.
Я сел в кресло, посмотрел на льва. Лев смотрел на меня с одобрением. Я ему подмигнул.
— Видишь, голубчик. Делаем по-человечески.
И тут вспомнил — баня.
Артемий вчера должен был заказать у Богомолова на сегодняшний вечер. Я по дороге в обед спросил у него:
— Артемий. С баней что?
— Заказано, ваше высокопревосходительство. В семь вечера, час до закрытия, отдельный номер. Будут ждать.
— Хорошо. Скажи, пожалуйста, Сергею Андреевичу, чтобы он пришёл к шести в кабинет ко мне. И — голубчик — в штабе округа есть барон такой… — я запнулся, общая голова мне выдала, но не быстро. — Барон Будберг, штаб-офицер для поручений. Алексей… Павлович, кажется?
— Так точно, ваше высокопревосходительство. Барон Алексей Павлович Будберг.
— Передай, что я его прошу зайти ко мне в шесть же. С Сергеем Андреевичем вместе. Если не занят — поедем все вместе в баню.
— Слушаюсь.
Артемий ушёл. Я остался в кабинете. Сел писать второе письмо за день — Чичагову. Это было обыкновенное служебное письмо: благодарю за недельную сводку, прошу впредь сообщать всё, что покажется ему важным относительно настроений во владивостокском обществе, особенно касательно японских и иностранных коммерсантов. Прошу также при случае передать привет господину Позднееву и сказать ему, что я с большим интересом ожидаю отчёта Восточного института за нынешний учебный год. Между прочим, предложил Чичагову в конце мая или начале июня прибыть в Хабаровск для личной беседы — тон письма был нарочито спокойный, без срочности.
Это был мой первый по-настоящему мирный, дружественный шаг к Чичагову. Я его не дёргал, не вызывал срочной телеграммой, не давил темой Чжили. Я с ним вёл себя как со старым товарищем — спрашивал сводки, передавал привет общему знакомому, предлагал заехать поговорить. Чичагов это прочтёт правильно. Если он мой человек — он отзовётся.
Подписал, свернул. Артемия не звал — пусть Соломин с почтой отправит.
В шесть часов в кабинет вошли двое. Северцов, как обычно, тонкий, светлый, с серыми внимательными глазами. И — впервые я его видел — барон Будберг.
Будберг был молодой — года тридцать, тридцать один. Среднего роста, плотный, не толстый, а крепкий, с румяными щеками, с тёмно-русыми, чуть кудрявыми волосами, гладко зачёсанными назад. Лицо открытое, доброе, с высоким лбом и небольшим прямым носом. Глаза серо-голубые, как у Северцова, только без той же тонкой сосредоточенности — у Будберга в глазах сидела доброжелательная, чуть ленивая усмешка. Он был, я понял, из тех людей, у которых жизнь складывается легко не от везения, а оттого, что они её именно так и берут — лёгкой стороной. Мундир капитанский, в рукавах — не парадный, повседневный, видно, что переодевался впопыхах.
— Ваше высокопревосходительство.
— Здравствуйте, Алексей Павлович. Извините, что я вас вытащил в нерабочее время. Хочу сегодня в баню к Богомолову — не один, втроём. Вы как, не против?
Будберг блеснул глазами. Видно было — не против.
— С большим удовольствием, ваше высокопревосходительство.
— Тогда — поехали. Артемий, коляску.
Через четверть часа мы втроём ехали по Хабаровску — я, Северцов и Будберг — в открытой коляске, без шпаги при бедре (шпагу я в таком случае не брал, она в бане ни к чему), в простом будничном кителе. Хабаровск к вечеру утратил утреннюю прохладу и стоял в густом, тёплом, пыльном летнем свете. По Тихменевской шли возвращающиеся со службы чиновники, по Алексеевской бежали мальчишки с удочками к Амуру, у одного из домов сидела на лавочке старуха с самоваром на коленях, заливая в него уголь. Я смотрел и думал: Господи. Какой простой, тёплый, понятный город. И как я в него прирос за
