платежи бывшим владельцам торговых мест.
— Бывшим?
— Мастера ушли.
— Сами?
Он впервые посмотрел прямо на меня. Глаза у него были серыми, тяжёлыми от сдержанности. Он мог соврать без труда, но по паузе я поняла: ответ был неудобным.
— В документах указано, что сами.
— В документах много чего можно указать, — сказала я, и зал на мгновение замер.
Внутри всё сжалось от страха. Я не знала этих людей, не знала, какие слова здесь считаются дерзостью, за что могут наказать и где проходит граница между слабой вдовой и опасной помехой. Но другая, новая память подсказывала: прежняя Соломея чаще молчала. Опускала голову. Соглашалась. Терпела, пока за неё решали.
И именно поэтому они были так уверены, что сегодня всё закончится быстро.
Злата откинулась на спинку кресла.
— Ах, как неожиданно. У нашей дорогой Соломеи проснулся деловой ум. Жаль, что не раньше. Возможно, Всеволод Андреевич оставил бы после себя меньше бед.
Имя покойного мужа ударило по чужому сердцу внутри меня. Тело отозвалось болью, хотя мои собственные мысли оставались трезвыми. Всеволод. Мужчина, которого эта женщина, Соломея, то ли боялась, то ли ждала, то ли пыталась понять до самой его смерти. В обрывке воспоминания он стоял у окна, держал в руках связку ключей и говорил: “Если со мной что-то случится, не подписывай сразу”. Дальше память обрывалась.
Я вдохнула глубже и повернулась к председателю.
— Что будет, если я не подпишу отказ?
Он сузил глаза.
— Вам передадут ярмарку по решению Совета. Отказ нужен, чтобы избавить вас от тяжести, с которой вы не справитесь.
— А если я приму?
Снова пауза. На этот раз заговорил Ратмир:
— Вы получите право владения на испытательный срок. Семь дней до первой проверки. Если к тому времени ярмарка не покажет признаков восстановления, Совет сможет признать передачу неисполненной и вернуть имущество городу. Долги останутся на вас до отдельного решения.
— То есть мне дают разорённое место, семь дней и долги, а потом могут забрать даже это?
Пожилой советник поморщился.
— Вы выражаетесь грубо, госпожа Воронова.
— Зато понятно.
Слуга у двери поднял на меня глаза и тут же опустил. Очень быстрый взгляд, полный не насмешки, а внезапного интереса. Он тоже не ожидал, что я скажу это вслух.
Злата сложила руки на коленях.
— Никто не желает вам зла, Соломея Андреевна. Просто иногда женщине лучше признать пределы своих возможностей. Вы пережили тяжёлую утрату, город помнит ваше положение, и господа советники готовы проявить участие. Подпишите отказ, и вам назначат скромное содержание. Вы сможете уехать к дальним родственникам или поселиться в тихом месте, где вас никто не станет тревожить.
Она говорила сладко, но за каждым словом стояла клетка. Скромное содержание. Дальние родственники. Тихое место. Исчезни, пока тебе позволяют уйти без шума.
— А дом на Верхней улице? — спросила я.
Злата замолчала на долю мгновения. Председатель сердито взглянул на писаря, тот уткнулся в бумаги.
— Дом будет рассмотрен отдельно, — сказал председатель.
— Кем?
— Советом.
— Когда?
— Когда возникнет необходимость.
Я уже видела, что необходимости не возникнет. Дом уплывёт, бумаги перепишут, а Соломея Воронова станет строчкой в старом деле: вдова отказалась от прав по собственному желанию. Я не знала, как попала сюда, но понимала, что, подписав отказ, я похороню не только чужую жизнь. Я лишу себя любой опоры в мире, где у меня не было ни друзей, ни денег, ни даже уверенности, что к вечеру я вспомню, где должна ночевать.
Я посмотрела на лист перед собой. Отказ был написан заранее. Место для подписи пустовало внизу, ровное и ожидающее. Чернила в чернильнице отливали густым блеском. Рядом лежало перо, и я вдруг почувствовала странную злость — не громкую, не красивую, а рабочую, цепкую. Они приготовили всё так аккуратно, что от меня требовалось только быть прежней Соломеей.
— Кто управлял ярмаркой после смерти моего мужа? — спросила я.
Председатель потерял терпение.
— Это не имеет значения.
— Для меня имеет.
— Госпожа Воронова, вы не на торге.
— А жаль, — сказала я. — На торге хотя бы принято называть цену честно.
Один из советников тихо втянул воздух. Ратмир слегка повернул голову, и я не поняла, одобрил он мои слова или решил, что я глупо рискую. Злата перестала улыбаться. Без улыбки её лицо стало холоднее и старше.
— Вам кажется, что дерзость украсит вдовий траур? — спросила она.
— Мне кажется, что вдове полезно читать бумаги до подписи.
Я взяла папку ближе, хотя пальцы ещё слушались плохо. Буквы сначала расплывались, затем собрались в строки. Я читала быстро, не всё понимая, но выхватывая главное: “Северная зимняя ярмарка”, “права сборов”, “обязательство восстановления”, “семидневный срок”, “при отсутствии признаков торга”, “переход под городское управление”, “обременение долговыми обязательствами”.
Внизу, под перечнем долгов, была приписка другим почерком. Слова оказались зачёркнуты, но не до конца. Я наклонилась ближе.
“Спор о праве первичного круга не закрыт”.
— Что такое первичный круг? — спросила я.
Писарь уронил перо.
Теперь в зале замерли все.
Председатель поднялся, ладонь его легла на стол с такой силой, что подпрыгнула печать.
— Довольно. Вам не следовало читать служебные отметки.
— Но они в моих бумагах.
— Они в деле Совета.
— Деле о моей судьбе.
Ратмир протянул руку, забрал лист, но не скомкал и не спрятал. Он прочитал зачёркнутую строку, задержал взгляд на почерке, затем вложил страницу обратно. На лице его не изменилось ничего, но я заметила, как Злата сжала муфту. Её пальцы в дорогих перчатках вдавились в мех.
Значит, отметка была важной.
— Первичный круг, — произнёс Ратмир, — старое ярмарочное правило. Сейчас оно не применяется.
— Почему?
— Потому что ярмарка закрыта.
— Но мне предлагают её восстановить.
— Вам предлагают принять имущество или отказаться от него, — отрезал председатель. — Не более.
Мне стало ясно, что дальше вопросов не потерпят. Я ещё не знала правил этой игры, зато увидела игроков. Совет хотел быстро закрыть дело. Злата хотела, чтобы я исчезла. Писарь боялся зачёркнутой строки. Ратмир знал больше, чем говорил, и следил не только за мной. А где-то на окраине города стояла ярмарка, которую все называли пустой, но вокруг неё прятали слишком много усилий для бесполезного места.
Я подняла перо. Писарь выдохнул с облегчением. Злата снова улыбнулась.
— Мудрое решение, — сказала она. — Поверьте, Соломея
