Андреевна, иногда отказ сохраняет женщине остатки достоинства.
Я посмотрела на пустую строку внизу отказа. Потом аккуратно отложила этот лист в сторону и подтянула к себе другую бумагу — акт передачи ярмарки.
Писарь побелел сильнее.
— Госпожа… это не тот лист.
— Я вижу.
— Вы ошиблись, — сказала Злата уже без мягкости.
— Нет. Я принимаю зимнюю ярмарку.
В зале поднялся гул. Председатель произнёс моё имя, один из советников требовательно позвал писаря, кто-то за моей спиной охнул. Злата смотрела так, словно я не отказалась от её совета, а ударила её при всех.
Рука дрожала, когда я выводила подпись. Имя Соломеи легло на бумагу криво, непривычно, но узнаваемо. Чужая память помогла закончить росчерк, и я едва не рассмеялась от нервного напряжения. Даже подпись у этого тела знала больше, чем я.
Ратмир взял акт, дождался, пока высохнут чернила, и поставил рядом свою отметку свидетеля. Печать легла на бумагу тяжёлым красным кругом.
— С этого момента, — произнёс он, — зимняя ярмарка на Северной окраине передана Соломее Андреевне Вороновой на условиях испытательного владения. Срок первой проверки — семь дней.
— Семь дней, — повторил председатель с явным удовлетворением. — После чего Совет оценит ваше… усердие.
Злата поднялась. Её платье цвета тёмной вишни скользнуло по полу без единой складки, меховая накидка лежала на плечах так, словно весь этот зал был её гостиной.
— Надеюсь, вы понимаете, что взяли на себя, — сказала она, остановившись рядом со мной. — Зимняя ярмарка не прощает глупости. Там давно никто не ждёт хозяйку.
— Значит, им придётся привыкнуть, — ответила я.
Она улыбнулась одними губами.
— Через неделю вы сами принесёте отказ. Только условия будут уже другими.
Злата ушла первой. За ней потянулись советники, перешёптываясь и не скрывая раздражения. Председатель задержался у двери, бросил на Ратмира короткий взгляд, затем вышел, оставив в зале холод и запах воска от погасших свечей.
Писарь собирал бумаги с такой торопливостью, что едва не порвал один из листов. Я хотела спросить его о первичном круге, но он прижал папки к груди и выскользнул следом за советниками, не оглянувшись.
Мы остались вдвоём с Ратмиром Соколецким и слугой у двери, который притворялся частью стены.
Ратмир сложил акт передачи, вложил его в тонкую кожаную папку и протянул мне.
— Берегите этот документ. Без него вас не пустят даже к воротам.
— А с ним пустят?
— Пустят. Но это не значит, что вам будут рады.
Я взяла папку. Кожа была тёплой от его рук, и эта мелочь почему-то вернула мне ощущение реальности. Всё происходило на самом деле. Чужое тело, чужой город, чужое имя и ярмарка с долгами, которую я только что приняла из упрямства и страха исчезнуть.
— Вы тоже считаете, что я через неделю подпишу отказ? — спросила я.
Он посмотрел на меня без спешки. Вблизи в его лице не было ни грубости, ни привычной мужской снисходительности, которой хватало у советников. Скорее осторожность человека, привыкшего доверять не словам, а итогам.
— Я считаю, что семь дней для Северной ярмарки — это мало.
— А для вдовы?
— Для вдовы, которая до сегодняшнего дня не интересовалась делами мужа, — он сделал паузу, и в ней не было издёвки, только сухая точность, — это опасно мало.
Я могла бы обидеться. Наверное, прежняя Соломея обиделась бы или опустила глаза. Но он сказал важную вещь: до сегодняшнего дня она не интересовалась делами мужа. Значит, все знали это. Значит, мне нельзя внезапно вести себя как опытная хозяйка, иначе вопросы появятся быстрее, чем ответы.
— Тогда мне нужно увидеть, что я приняла, — сказала я.
— Сейчас?
— А когда? После того как Злата Ружинская решит за меня, где мне плакать?
Впервые в его взгляде мелькнуло что-то живое. Не улыбка, но тень реакции.
— На Северную окраину лучше ехать засветло.
— Значит, у нас мало времени.
Он не стал спорить. Только повернулся к слуге:
— Подайте сани госпожи Вороновой. И передайте сторожевой управе: я сопровожу её до ярмарки.
Слуга поклонился и вышел. Я осталась стоять с папкой в руках, чувствуя, как после напряжения Совета меня накрывает слабость. Ноги ныли, в затылке пульсировала боль, а в памяти всплывали обрывки чужой жизни: длинный коридор, закрытая дверь, мужской голос, требующий молчать; Злата у зеркала, поправляющая серьги; письмо без подписи, спрятанное в шкатулку; связка ключей в руке Всеволода.
“Если со мной что-то случится, не подписывай сразу”.
Я не подписала. Только теперь нужно было понять, что он пытался сохранить и почему его вдову так старательно загоняли в угол.
Во дворе княжеской управы снег лежал ровным серым покрывалом. Небо висело низко, город тонул в зимнем мареве, и все звуки казались приглушёнными: скрип полозьев, фырканье лошадей, удары сапог по насту. Мне подали старые сани с потёртой обивкой. На дверце ещё виднелся герб Вороновых — чёрная птица с раскрытыми крыльями, но краска облупилась, и птица выглядела подбитой.
Ратмир сел напротив, не пытаясь поддержать разговор. Это даже помогало. Я смотрела в окно, пока сани выезжали с княжеского двора на улицу, и собирала по крупицам сведения о мире, в который попала.
Город назывался Северин. Каменный, купеческий, с крутыми улицами и крышами, нагруженными снегом. В центре стояли управы, дома знати, гостиные дворы и храмы старых ремёсел. Чем дальше мы ехали, тем ниже становились строения, тем чаще попадались заколоченные лавки и дворы, где сушились пустые телеги. Люди оглядывались на наши сани. Кто-то узнавал герб Вороновых и отворачивался, кто-то провожал взглядом Ратмира, а одна женщина с корзиной прижала ребёнка к себе и быстро свернула в переулок.
Я заметила это.
— Меня боятся? — спросила я.
Ратмир посмотрел в окно.
— Вас обсуждают.
— Это мягче?
— Это точнее.
— И что говорят?
— Разное.
— Господин Соколецкий, после сегодняшнего Совета меня трудно оскорбить слухами.
Он повернулся ко мне. На этот раз ответил не сразу.
— Говорят, что вы знали о долгах мужа и молчали. Что мастера уходили с ярмарки после ваших распоряжений. Что господин Воронов перед смертью пытался уладить дела, но вы мешали ему из гордости.
Я слушала, и каждая фраза ложилась в меня неправильно. Не потому, что я знала правду. Я не знала. Но тело Соломеи реагировало не стыдом виноватой женщины, а старой обидой человека, которого заставили поверить в чужую вину.
— А
