чем тот мог дать.
— Милорд, — сказал я, и тон мой переключился с собеседника на лекаря так же естественно, как хирург переключается с разговора на операцию. — Вам пора отдыхать. Мы и так злоупотребили вашим гостеприимством.
— Чепуха, — ответил Кромвель, но возразил скорее по инерции, чем из убеждения. Рука его, лежавшая на подлокотнике, чуть побледнела в суставах — он сжимал кресло, компенсируя головокружение, и думал, что я не замечу.
— Не чепуха, а клинический факт, — сказал я мягко. — Ваша Искра делает колоссальную работу по восстановлению тканей. Каждый час бодрствования — это энергия, которую она могла бы потратить на регенерацию. Вы лорд, вы аристократ, вы потомок Лукумонов — но прежде всего вы мой пациент. А пациенты слушаются лечащего врача.
Ордынская рядом со мной еле заметно улыбнулась. Кромвель тоже — уголком рта, неохотно, как человек, которого поймали на попытке обмануть градусник.
— Варварские манеры, — повторил он свою фразу, но без вчерашней злости. С теплом.
— Зато результативные, — ответил я.
Кромвель помолчал. Потом кивнул — коротко, решительно, и я понял, что его внутренний аристократический протокол обработал мои слова и выдал разрешение на подчинение. Он потянулся к ящику стола, выдвинул его, и достал две вещи: чековую книжку в кожаном переплёте и золотую перьевую ручку.
— Фырк, — мысленно сказал я, — если он сейчас выпишет чек, ты молчишь. Ни слова про суммы. Ни слова.
— Обижаешь, двуногий, — ответил Фырк с достоинством. — Я, может, и бурундук, но бурундук с манерами.
Кромвель раскрыл чековую книжку. Перо скользнуло по бумаге — быстро, уверенно, привычным почерком человека, подписавшего за свою жизнь тысячи документов. Он заполнил один чек, аккуратно оторвал его по перфорации, отложил.
Заполнил второй. Оторвал. Закрыл книжку, убрал ручку, и весь этот ритуал занял не больше тридцати секунд.
Первый чек он протянул мне.
— Это не плата за ваше чудо, — сказал Кромвель, и голос его зазвучал официально, весомо, как на заседании Палаты лордов. — Чудеса бесценны. Это мой личный взнос в развитие вашего Диагностического центра в Муроме. И знак благодарности за мою жизнь.
Я взял чек. Посмотрел на сумму.
Моргнул.
Посмотрел ещё раз, потому что первое прочтение показалось мне галлюцинацией, вызванной усталостью и перегревом от камина. Но цифры не изменились.
Они стояли на месте, выведенные аккуратным, ровным почерком, и количество нулей после первой цифры напоминало телефонный номер с международным кодом.
— Двуногий, — голос Фырка в моей голове стал сдавленным. — Двуногий, я обещал молчать. Я молчу. Но у меня хвост дрожит. Физически.
— Милорд, — начал я.
— Не спорьте, — оборвал Кромвель тоном, не допускающим возражений. — Я провёл в постели восемь месяцев, ожидая смерти. Мне шестьдесят два года, у меня нет наследников, и моё состояние в любом случае перейдёт в благотворительные фонды. Если хотя бы часть этих денег поможет вам сделать центр, способный лечить то, что не лечит никто, — я буду считать, что прожил жизнь не зря. Это самое выгодное вложение, которое я когда-либо делал.
Он повернулся к Ордынской и протянул ей второй чек.
Лена взяла его машинально — протянутая рука, автоматическое движение, ещё не осознанное мозгом. Она опустила глаза на бумагу.
Я видел, как расширились её зрачки. Видел, как на секунду приоткрылись губы, и как она судорожно, резким усилием воли закрыла рот и стиснула челюсти. Пальцы, державшие чек, побелели в суставах.
— Я… — начала она и замолкла. Сглотнула. Посмотрела на меня, потом на Кромвеля, и я впервые за всё время нашего знакомства увидел Ордынскую совершенно растерянной. Она, которая не дрогнула во время операции на мозге и не моргнула, когда Кромвель грозился оставить её без костей, сейчас смотрела на чек с выражением человека, которому вручили инопланетный артефакт и забыли объяснить инструкцию. — Это… мне?..
— Вам, мисс Ордынская, — сказал Кромвель, и голос его потеплел. — Лично вам. За то, что ваши руки держали мою жизнь, пока русский гений копался у меня в голове.
— Это… это слишком…
— Это ровно столько, сколько стоит моя жизнь в моих глазах, — ответил Кромвель спокойно. — Если вам кажется, что это много — значит, вы ещё слишком молоды, чтобы понимать цену каждому прожитому дню. Вы поймёте потом. Примите и не спорьте.
Ордынская посмотрела на меня. Я кивнул — чуть заметно, одним движением, и она спрятала чек в карман, прижав его ладонью, как будто боялась, что бумага испарится.
— Спасибо, милорд, — сказала она, и голос её дрогнул. Совсем немного, на полтона, но Кромвель услышал и чуть наклонил голову.
Я встал. Ордынская встала следом.
— Отдыхайте, — сказал я. — Постельный режим минимум трое суток. Обильное питьё, белковая пища, никакого алкоголя. Если почувствуете головокружение, одышку или покалывание в конечностях — немедленно связывайтесь с Артуром Пендлтоном. Я оставлю ему подробные рекомендации.
Он кивнул. Медленно встал, придерживаясь за подлокотник, и я видел, что даже это простое движение стоило ему усилий, но он поднялся, выпрямился и протянул мне руку. Рукопожатие было крепким, сухим, и длилось на секунду дольше, чем требовал протокол.
— Вы удивительный врач, Илья, — сказал он негромко. — Ваш отец гордился бы вами.
Я не нашёлся, что ответить. Просто сжал его руку и отпустил.
Дворецкий проводил нас через коридор с дубовыми панелями, мимо портретов предков, мимо витражных окон, через мраморный холл, и двустворчатая входная дверь распахнулась, впуская запах мокрого гравия и свежего, умытого дождём лондонского воздуха.
Я вышел на крыльцо.
Небо было серым, низким, типично лондонским, и мелкая морось оседала на лице мельчайшими каплями, едва ощутимыми, как прикосновение тумана. Сад за кованой оградой блестел зеленью, дышал сыростью и покоем, и где-то за углом дома тихо журчала вода — дождевой сток или фонтан, я не разобрал.
Ордынская встала рядом. Молча.
Плечом к плечу, на верхней ступени крыльца, и я чувствовал, как от неё исходит то особое, звенящее напряжение, которое бывает после тяжёлой операции, когда всё позади, пациент жив, и адреналин ещё не отпустил.
— Двуногий, — сказал Фырк после долгой, несвойственной ему тишины. — Ты последний из Лукумонов. Ну, один из последних. Ты это понимаешь?
— Да, — кивнул я. — И мне теперь очень интересно, почему ты не сказал мне об это раньше?
* * *
Зиновьева заговорила первой.
— Грач, пациентка в критическом состоянии. Сатурация семьдесят девять, давление шестьдесят на сорок, тромбоциты обвалились до тридцати тысяч. Коагулопатия. ФГДС — это неоправданный риск. Мы введём зонд, порвём ей пищевод, и она истечёт кровью на столе, потому что свёртывающая система не работает. Причина распада крови химическая, а не механическая, и гастроскопия здесь ничего не даст.
Она говорила это не Грачу.
