принимают пополнение. Зрелище было поучительным и в чём-то даже ироничным. Около четырёх сотен степных кочевников, тех самых, что ещё вчера утром пытались проредить наши ряды своими стрелами, теперь сидели на песке длинными неровными шеренгами, ожидая решения своей участи. За ночь, проведённую тут перед стенами города под охраной бойцов из «Белой» полутысячи Джумахи, они уже созрели для принятия моего предложения.
Кочевники выглядели колоритно, но жалко. Их одежда, когда-то яркая, превратилась в серое рубище, пропитанное потом и песком.
Это была основа конницы Таш-Хаята. Все — явно из одного рода, крепкие, жилистые бойцы с обветренными лицами. Как выяснилось при допросе, когда-то их род «Жёлтой змеи» ходил под «Чёрными копытами» Торгула, но после его падения подался на вольные хлеба. Деньги Саладдин-бека и возможность безнаказанно щипать караваны в пустыне под крылом Вольного города показались им заманчивой перспективой. Теперь же, когда их наниматель погиб, они долго спорили всю ночь, а наутро принялись доказывать свою преданность новому императору Стяга.
— Мы воины, а не овцы для заклания, — гудел их старший, рослый степняк с глубоким шрамом, пересекавшим переносицу. Он припал на одно колено. — Мы видели твой «Вихрь» в деле, император. Мы видели, как падают «Безумные». Будем служить тому, кто поведёт нас к победам и добыче.
Я смотрел на них и не обольщался насчёт этой внезапной вспышки верноподданнических чувств. В степи и пустыне верность — товар скоропортящийся, если его регулярно не подпитывать добычей. Это самая надёжная валюта в Степи. Степняки привыкли подчиняться силе, и сегодня этой силой был я. Четыре сотни опытных наездников, которые ещё даже не пробовали ездить со стременами, но зато знающие каждый бархан в округе, на дороге не валяются.
— Разделить их, — приказал я Джумахе, который стоял рядом, брезгливо похлопывая плетью по голенищу сапога. — Как обычно, раскидай всех по разным десяткам, чтобы и духу их прежнего единства не осталось. Пусть притираются к нашим ребятам, едят из одного котла и спят у одного костра. Обязательно учить грамотности и счёту в полковых школах.
— Сбегут.
— Так сделай так, чтобы не сбежали!
— Сделаем, повелитель, — кивнул Джумаха, прищурившись на Стяг. — А если бунтовать начнут?
— Ты знаешь, что делать, — отрезал я. — Если учую хотя бы запах заговора или увижу, что они кучкуются отдельно от остальных, — вешать буду каждого десятого, не разбираясь, кто там виноват, а кто только рядом постоять решил. Так им и передай.
Организация этого слаживания требовала времени, которого у нас, как всегда, было в обрез. Нельзя просто влить толпу бывших врагов в отлаженный механизм войска и ждать, что они тут же станут надёжным звеном. Опять началась суета: распределение лошадей, проверка сбруи, замена испорченных доспехов. Десятники ругались, новобранцы угрюмо подчинялись, а за всем этим процессом молча и внимательно присматривали орки Мархуна. Один вид этих массивных воинов на варгах быстро остужал горячие головы и отбивал желание задавать лишние вопросы.
Закончив с распределением пленных степняков и отправив разведчиков с одним из проводников на разведку западного прохода, я наконец выкроил время для дела, которое давно не давало мне покоя.
Мне доложили, что в дальнем углу дворцового двора, под сенью массивной каменной аркады, зашевелилась огромная серая гора.
Тролль проснулся.
* * *
Он был молод по меркам своего народа — кожа ещё не успела обрасти тем грубым костяным лишайником, который, как мне рассказывали, превращает старых особей в подобие ходячих скал. Но даже сейчас он внушал трепет: широченные плечи, руки толщиной с вековой дуб и голова, напоминающая небрежно обтёсанный валун. Он сидел на корточках, привалившись спиной к колонне, и щурился на тусклый свет Стяга, который заливал двор.
Я подошёл почти вплотную, игнорируя предостерегающий жест Мархуна. Если эта махина решит меня раздавить, охрана просто не успеет добежать. Да и что она сделает? Но в глазах тролля, маленьких и глубоко посаженных под мощными надбровными дугами, не было гнева и злости. Только бесконечное, тупое недоумение.
— Как спалось на новом месте? — спросил я, задирая голову.
Тролль медленно перевёл взгляд на меня. Его губы, больше похожие на две каменные складки, шевельнулись, обнажая ряд жёлтых зубов размером с кулак. На общем языке он изъяснялся с трудом, выдавливая слова так, словно они царапали ему горло.
— Мало мяса.
— Мясо будет, — пообещал я. — И доспехи будут. Настоящие, кованые, из хорошей стали, а не те ржавые, в которых тебя тащили торговцы.
Он замер, переваривая услышанное. Думал долго. Я выкупил его у работорговцев за баснословную сумму, но он, кажется, до сих пор не мог осознать простую истину: у него больше нет цепей.
— Слушай меня внимательно, — я старался говорить чётко, просто. — Ты свободен. Я не твой хозяин. Я — вождь Серебряного Вихря, и я предлагаю тебе место в моём войске. Будешь сыт, я дам тебе хорошие доспехи, и никто больше не посмеет бросить в тебя камень или ударить плетью. Если согласен — оставайся. Если нет — можешь уходить прямо сейчас. Ты свободен!
Тролль нахмурился так, что его лоб превратился в нагромождение морщин.
— Идти… куда? Дом — там, — он махнул массивной рукой на восток. — Песок злой. Воды нет. Я умру.
— На восток тебе не дойти, это правда. Но ты можешь пойти со мной на запад.
Тролль вдруг замер, и в его глазах блеснуло что-то похожее на живой интерес.
— Запад… — пророкотал он, и от этого звука у меня в груди отозвалась мелкая дрожь. — Там горы. Высокие. Синие тени. Старики говорили… там есть родня. Кланы. Давно.
За моей спиной послышался вкрадчивый голос Магриба. Евнух, как обычно, возник из ниоткуда, неслышно ступая по плитам.
— Мой император, в архивах дворца упоминались слухи о поселении троллей на западном хребте. Но это очень старые сказки. Никто из живых с ними не сталкивался, а те, кто ходил в те горы, обычно не возвращались, чтобы рассказать о встрече.
Тролль проигнорировал Магриба, глядя только на меня.
— Я идти туда? К родне?
Жалко было терять такую боевую единицу. Один такой боец стоил сотни пехотинцев: в пылу сражения он мог проламывать строи, просто шагая вперёд, не замечая копий. И ему не требовались кристаллы с эфиром, как Молоху. Но я понимал: насильно мил не будешь. Заставлять существо такой мощи служить под страхом смерти — значит заложить мину под собственное войско.
