class="p1">Злиться на него было бесполезно. Как злиться на скальпель за то, что он режет.
Я открыл глаза. Повернулся к Ордынской.
Она ждала.
Сжавшись, побледнев. На лице выражение человека, стоящего перед трибуналом. Не знала, что Серебряный всё подстроил. Искренне верила, что это её выбор, опасный побег, личный маленький бунт.
И в каком-то смысле так оно и было — бунт был настоящим, просто менталист предусмотрел его, как хирург предусматривает кровотечение, и заранее подготовил тампон.
— Ладно, — сказал я.
Ордынская дёрнулась. Не поверила. Ждала продолжения — разноса, выговора, приказа сидеть в аэропорту Хитроу до обратного рейса.
— Ладно? — переспросила она осторожно. — Вы… не отправите меня назад?
— С десяти тысяч метров? Нет, Лена, у меня нет парашюта твоего размера. Серебряный нас переиграл. Обоих. Тебя — с «вежливым мужчиной в костюме», меня — с тем, что поставил перед фактом. Добро пожаловать в клуб марионеток магистра Серебряного. Членские взносы — нервные клетки.
Тень улыбки мелькнула на её лице. Робкая, неуверенная, готовая исчезнуть при первом признаке моего недовольства.
Я не дал ей исчезнуть.
— Но слушай внимательно, — я понизил голос. — С этой секунды ты — моя ассистентка. Лаборантка. Помощница по организационным вопросам. Без имени, биографии и способностей. Никакой биокинетики. Никакого свечения. Никаких фиолетовых пальцев. Ты несёшь мой чемодан, подаёшь документы и молчишь. Англичане не должны знать, кто ты такая и что ты умеешь. Их лекари и без того будут смотреть на нас, как на варваров с восточной границы. Не нужно давать им лишние поводы для вопросов. Поняла?
Ордынская кивнула. Быстро, энергично, с той готовностью, которая бывает у людей, получивших второй шанс и не намеренных его упустить.
— Поняла, Илья Григорьевич. Немая ассистентка. Ни слова.
— Вот и отлично. А теперь пересядь в бизнес-класс. Моё место — третий ряд, у окна. Я скажу стюардессе, что мы поменялись.
— А вы?
— А я посижу здесь. Мне нужно подумать.
Ордынская поднялась, схватила свой маленький, потрёпанный, явно собранный в спешке рюкзак и двинулась по проходу. На полпути обернулась.
— Илья Григорьевич?
— М?
— Спасибо.
— Не благодари. Благодари Серебряного. Это его спектакль, мы просто статисты.
Она ушла. Я остался в узком кресле эконома, вытянув ноги в проход, и закрыл глаза.
— Статисты, — хмыкнул Фырк. — Ага. Самый убедительный статист во всём самолёте. Тебе бы в театр, двуногий. С твоим талантом делать вид, что всё под контролем, ты бы собирал аншлаги.
— Заткнись, пушистый.
— Не могу. Я дух. У духов нет кнопки «выкл».
Я усмехнулся в иллюминатор, за которым проплывали облака, похожие на операционные простыни.
Через пять минут я вернулся в бизнес-класс. Ордынская сидела в моём кресле, вжавшись в угол и стараясь выглядеть как можно незаметнее. Англичанин через проход по-прежнему читал свой «Файненшиал Таймс» и по-прежнему не замечал ничего, включая смену соседа.
Я сел в свободное кресло рядом и проспал оставшиеся пять часов.
Хитроу встретил нас так, как встречает всех.
Серостью.
Не той благородной, стальной серостью, которая бывает в Петербурге, где небо давит масштабно, по-имперски, как потолок Зимнего дворца. И не московской серостью — грязноватой, деловитой, торопливой.
Лондонская серость была другой. Она была уютной. Обволакивающей.
Она не давила, а обнимала, как старое шерстяное одеяло, влажное и пахнущее дождём. Небо висело низко, в двух метрах над крышами терминалов, и из него сыпалась мелкая, въедливая морось, которая не столько мочила, сколько пропитывала.
Пять минут на открытом воздухе, и ты уже не мокрый, но и не сухой — ты лондонский. Промежуточное агрегатное состояние, о котором не пишут в учебниках физики.
Февраль здесь выглядел иначе, чем в Москве. Никакого снега, никакого мороза, никаких сугробов по пояс.
Плюс семь, влажность девяносто процентов. Зелёная трава на газонах вдоль рулёжных дорожек. Мне казалось, что я переехал не в другую страну, а в другое время года.
Паспортный контроль прошли гладко.
Документы, подготовленные людьми Серебряного, не вызвали ни одного вопроса. Офицер в будке, молодой парень с усталым лицом и рыжими бакенбардами, пролистал мой паспорт, взглянул на визу, скользнул взглядом по приглашению от «Меридиан Хэлс Инициатив», шлёпнул штамп и кивнул. Следующий. Ордынская за мной — та же процедура, те же три секунды, тот же кивок.
— Поздравляю, двуногий, — сообщил Фырк. Он сидел на моём плече в астральной форме и вертел головой по сторонам с энтузиазмом туриста, впервые попавшего за границу. — Мы в Англии. Триста лет я мечтал сюда попасть. И вот мой первый впечатление: тут сыро. Объективно, измеримо, невыносимо сыро. Мой астральный хвост и тот отсырел. Как эти люди живут? Как они не покрылись плесенью? Почему они не переехали куда-нибудь, где есть солнце?
— Они привыкли.
— К сырости нельзя привыкнуть. С ней можно только смириться.
Зона прилёта.
Стеклянные стены, хромированные стойки, запах кофе из автоматов и негромкий гул сотен людей, каждый из которых спешил в свою сторону.
Над головами мерцало табло с рейсами, и английские буквы перемежались арабской вязью, хинди, иероглифами — вавилонское столпотворение алфавитов, в котором Хитроу купался, как рыба в воде.
Я увидел его сразу.
Мужчина стоял у выхода из зоны получения багажа. Не в толпе встречающих с табличками, а чуть в стороне, у колонны, где обычно стоят люди, привыкшие ждать и не привыкшие суетиться.
Высокий, худощавый, с особой англосаксонской сухостью, которая выглядит не как худоба, а как экономия: ни одного лишнего килограмма, ни одного лишнего жеста и само собой ни одного лишнего слова.
Возраст между сорока пятью и шестидесятью, определить точнее мешало лицо, на котором морщины были расположены так аккуратно, будто их наносили по линейке.
Костюм серый, шерстяной, в тонкую клетку. Не дорогой напоказ, а дорогой по сути. Из тех, что не кричат о цене, но шепчут о ней каждой складкой.
Галстук бордовый, в мелкий ромб. Запонки без камней, матовое серебро. На лацкане — крошечный значок, который я не смог разглядеть с расстояния, но форма которого щит и крест — наводила на определенные мысли.
В руках он держал зонт. Сложенный, длинный, с деревянной ручкой, похожей на трость.
Он заметил нас раньше, чем я подошёл. Шагнул навстречу, и его движение было настолько плавным, лишённым суеты и торопливости, что казалось замедленной съёмкой. Люди вокруг бежали, толкались, волокли чемоданы, а он шёл.
— Доктор Разумовски, — произнёс он, и его русский, проступивший сквозь английский акцент, был на удивление чистым. Не идеальным — «р» слегка раскатывалось, а «з» звучало мягче, чем следовало, — но чистым. Человек учил язык не по книгам. — Эдвард Чилтон. Рад приветствовать вас в Лондоне.
Он протянул
