на меня ни малейшего внимания, когда я садился. Для него я существовал примерно так же, как существует кресло — предмет обстановки, не требующий взаимодействия.
— Вот это я понимаю — самообладание, — оценил Фырк. — Ему хоть слона за окном покажи, он и бровью не поведёт. Потому что слон — не в «Файнэншл Таймс».
Самолёт вырулил на полосу. Двигатели взревели, тело вжалось в спинку кресла, и за окном побежала полоса, превращаясь в серое мельтешение. Отрыв. Подъём. Москва ушла вниз — квадраты домов, белые прямоугольники замёрзших водоёмов. Набор высоты. Облака подступили к стеклу, обняли фюзеляж, и мир за иллюминатором стал ватным, белым, бесконечным.
Табло «Пристегните ремни» погасло.
Я откинул спинку. Закрыл глаза. Тело, получив разрешение, тут же доложило о накопленных долгах: тянущая боль в пояснице от часов, проведённых на ногах.
Сухость в глазах. Мелкая дрожь в кончиках пальцев — остаточный эффект от ритуала с Искрой. Пятнадцать процентов резерва — не смертельно, но ощутимо.
Организм восстанавливался, медленно, по капле, как восстанавливается гемоглобин после донации. Через сутки буду в норме. Через двое — забуду.
Двигатели гудели ровно, монотонно, и в этом гуле было что-то гипнотическое. Убаюкивающее. Как шум аппарата ИВЛ в ночной реанимации. Звук, означающий, что системы работают и можно на минуту ослабить контроль.
Я почти задремал.
Почти.
— Помогите! Ему плохо! Лекаря! Есть здесь лекарь⁈
Голос ворвался в мой покой, как скальпель в здоровую ткань. Женский, высокий, с вибрацией паники, которую я различал за двести метров с закрытыми глазами.
Мечты о спокойствии так и остались мечтами.
Я открыл глаза.
— Ну конечно, — Фырк даже в астральной форме ухитрился вложить в эти два слова столько сарказма, что хватило бы на целое отделение. — Конечно, двуногий. Ты что, думал — долетишь спокойно? Ты? Разумовский? В самолёте? Напоминаю: в прошлый раз ты реанимировал человека проводами от наушников. Вот просто запомни эту закономерность и перестань удивляться.
Я отстегнул ремень. Поднялся. Прошёл мимо англичанина, который, разумеется, не оторвался от своего планшета. Раздвинул шторку, отделяющую нашу секцию от передней части бизнес-класса.
Картина была знакомой. Пассажир — мужчина, лет сорока пяти, в дорогом костюме, крупный, с покрасневшим лицом — сидел в кресле, вцепившись обеими руками в подлокотники.
Рот раскрыт, хватает воздух короткими судорожными глотками. Глаза дикие, расширенные, с тем выражением тотального, всепоглощающего ужаса, которое бывает у людей, искренне убеждённых, что умирают прямо сейчас.
Стюардесса стояла рядом, белая как мел, прижимая к груди бортовую аптечку, не зная, что с ней делать. Второй пассажир — женщина в шёлковой блузке — отпрянула к окну и смотрела на происходящее с тем же ужасом, только молча.
Я подошёл.
Первое — Сонар.
Быстрый, короткий импульс. Секунда, полторы. Достаточно, чтобы просветить грудную клетку и брюшную полость. Со стороны это выглядело как обычный взгляд врача, оценивающего пациента. Никто не заметил.
Результат: миокард — без патологий, ритм синусовый, ускоренный до ста тридцати, но стабильный. Коронарные артерии чисты, как у двадцатилетнего. Лёгочная артерия проходима, никаких тромбов, никаких эмболий. Лёгкие расправлены полностью, газообмен в норме. Печень, почки, селезёнка — без находок.
Физически этот человек был здоров, как лось.
А вот психически — другой вопрос.
Вегетативный шторм: зашкаливающий адреналин, перевозбуждённая симпатика, спазмированные периферические сосуды.
Паническая атака. Аэрофобия, по всей видимости.
Мужчина, привыкший контролировать всё в своей жизни, попал в ситуацию, где контроль невозможен, — десять тысяч метров над землёй, в металлической трубе, летящей со скоростью девятьсот километров в час. И его мозг, не найдя рационального выхода, нажал кнопку «паника».
— Сэр, — я опустился на корточки рядом с его креслом. Ровный голос, спокойные глаза, уверенные движения. Триада, которая работает лучше любого седативного, потому что паникующему человеку нужен не препарат, а якорь. Точка стабильности, за которую можно ухватиться. — Я лекарь. Посмотрите на меня. Только на меня.
Его глаза метнулись ко мне. Дикие, мокрые, с расширенными зрачками.
— Я… не могу… дышать, — выдавил он. — Сердце… останавливается…
— Ваше сердце работает превосходно, — сказал я. — Я только что его проверил. Ритм ровный, стабильный, без перебоев. Вы не умираете. Вам кажется, что умираете, и это чувство абсолютно реальное, но оно врёт. Слышите меня? Врёт.
— Но я…
— Дышите вместе со мной. Вдох — на четыре счёта. Раз, два, три, четыре. Держим. Выдох — на шесть. Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Ещё раз. Вдох…
Стюардесса протянула мне аптечку. Я раскрыл её одной рукой, другой продолжая удерживать зрительный контакт с пассажиром. Нашёл то, что искал — бумажный пакет для укачивания, стандартный, с логотипом авиакомпании.
— Дышите сюда. Медленно. Ваш мозг сейчас получает слишком много кислорода и слишком мало углекислого газа, от этого покалывание в пальцах и головокружение. Пакет это исправит.
Он взял пакет трясущимися руками. Поднёс к лицу.
Первый вдох — рваный, судорожный. Второй — чуть ровнее. Третий — почти нормальный. Физиология работала: обратное вдыхание углекислого газа сбивало гипервентиляцию, как ведро холодной воды сбивает истерику.
В аптечке нашёлся диазепам — ампула, пять миллиграммов. Я набрал в шприц половину дозы. Два с половиной миллиграмма внутримышечно, в дельтовидную. Достаточно, чтобы снять пик тревоги, недостаточно, чтобы отключить сознание. Ювелирная доза, рассчитанная на то, чтобы человек заснул через полчаса своим сном, а не отрубился от препарата.
— Маленький укол. Почувствуете тепло и спокойствие. Через несколько минут отпустит.
Игла вошла мягко.
Он даже не заметил — был слишком занят дыханием в пакет. Диазепам начнёт действовать через пять-семь минут. Через пятнадцать он будет сидеть в кресле с блаженной улыбкой и думать, из-за чего, собственно, паниковал.
Я подождал. Смотрел, как его плечи опускаются, как разжимаются пальцы на подлокотниках, как пунцовое лицо постепенно бледнеет до нормального цвета. Пульс на запястье — сто десять, сто, девяносто пять. Идёт вниз. Штатно, предсказуемо, красиво.
— Спасибо, — выдохнул он в пакет. Голос уже другой — не задушенный хрип, а нормальная человеческая речь. — Я думал… правда думал, что всё…
— Бывает, — сказал я. — Летаете часто?
— Раз в год. И каждый раз… — он скривился. — Стыдно. Мужик взрослый, а трясусь, как…
— Ничего стыдного. Аэрофобия — одна из самых распространённых фобий в мире. Ей подвержены около двадцати пяти процентов населения. Обратитесь к специалисту на земле, есть отличные методики. А пока, — я поднялся и кивнул стюардессе, — посидите спокойно. Подействует минут через десять. Можете поспать.
Стюардесса смотрела на меня с выражением, которое я видел на лицах медсестёр после успешной реанимации: смесь облегчения, благодарности и лёгкого обожания. Я не стал разубеждать — пусть. Лучше так, чем вопросы о том, как я за
