правы. И в особенности — никаких конфликтов с Орденом Святого Георгия.
Я поднял бровь. Орден Святого Георгия — британский аналог нашей Инквизиции. Я знал о них немного, только то, что цеплял из разговоров Серебряного и обрывков новостей. Организация со средневековым названием и вполне современными методами.
— Орден контролирует всё, что связано с Искрой на территории Соединённого Королевства, — продолжил Серебряный, и ручка чертила на полях блокнота что-то вроде схемы. — Диагностику, лечение, артефакты, обучение. Они не просто регулятор, они — монополист. И, как любой монополист, не терпят конкуренции. Появление русского лекаря с неизвестными способностями в лондонском госпитале заставит их… насторожиться.
— Насторожиться — это мягко сказано?
— Значительно мягче, чем следовало бы. Орден считает британскую медицинскую магию лучшей в мире. Любой чужак, который демонстрирует что-то, выходящее за рамки их понимания, автоматически становится объектом интереса. А интерес Ордена — штука, от которой потом долго отмываешься.
Серебряный закрыл блокнот. Положил ручку в нагрудный карман. Посмотрел на меня, и в этом взгляде была та серьёзность, которая появлялась у него, когда дело касалось не тактики и не политики, а безопасности. Моей безопасности.
— Сонар, — произнёс он раздельно. — Вашу диагностическую способность. Не демонстрируйте. Ни при каких обстоятельствах. Используйте, когда необходимо, но так, чтобы со стороны это выглядело как обычный клинический осмотр. Руками, глазами, стетоскопом. Никаких светящихся глаз, никаких трансов, никаких внешних проявлений. Впрочем, вы уверенно ее скрывали долгое время. Так что думаю справитесь. Вы — блестящий диагност старой школы. Всё. Точка.
Я кивнул. Это было разумно. Более чем разумно. В чужой стране с чужой юрисдикцией, в больнице, набитой людьми, которые следят за каждым жестом, — светить Сонар было бы не авантюрой, а клиническим идиотизмом.
— Контакт, — Серебряный достал из кармана визитку и протянул мне. Белый картон, золотое тиснение. — В Хитроу вас встретит человек по имени Эдвард Чилтон. Атташе по культурным связям при российском посольстве. Официально — дипломат. Фактически — мой человек в Лондоне. Он введёт вас в курс по пациенту, обеспечит логистику и, если понадобится, прикроет.
— А если понадобится больше, чем прикрытие?
— Тогда звоните мне, — Серебряный произнёс это буднично, как произносят номер такси. — Но до этого, Илья Григорьевич, лучше не доводить. Я не могу вести войну на два фронта. Демидов здесь. Вы — там. Не создавайте мне второй пожар, пока я тушу первый.
Фырк шевельнулся за пазухой. Высунул нос, принюхался, втянул обратно. Даже во сне его нюх работал.
Мы свернули на шоссе. Движение разредилось — утренний поток шёл в город, а не из него. Шереметьево приближалось. Я видел, как вдали, над линией деревьев, мелькнул силуэт взлетающего лайнера.
У терминала бизнес-авиации лимузин остановился мягко. Водитель вышел, открыл багажник. Чемодан — один, компактный, чёрный, с кодовым замком — перекочевал на тротуар. Рогов из замыкающей машины кивнул: периметр чист.
Серебряный вышел вместе со мной. Не для того, чтобы проводить, — для этого он слишком ценил своё время. Для того, чтобы закончить разговор.
Мы стояли у входа в терминал. Холодный февральский ветер трепал полы его пальто, и Серебряный, разумеется, не обращал на это ни малейшего внимания. Менталисты, кажется, не мёрзли. Или просто не подавали виду.
— Величко, — сказал я. — И Ворон. Вы обещали.
— Я помню, — ответил Серебряный. — Величко будет под лучшим наблюдением, какое может обеспечить Канцелярия. Рунологи работают, браслет снимут аккуратно. Всё под контролем.
Он протянул руку.
Я пожал. Рукопожатие было коротким, сухим, деловым. Но крепким. Серебряный жал руку так, как жмут люди, привыкшие к тому, что слово стоит дорого и не нуждается в дополнительных подкреплениях.
— Удачи, Илья Григорьевич, — произнёс он. И, помедлив секунду, добавил: — Поставьте им диагноз, от которого у Ордена отвиснет челюсть. Мне нужен этот козырь.
— Постараюсь, — сказал я.
Серебряный развернулся и пошёл к машине. Пальто распахнулось на ветру, на секунду обнажив подкладку — шёлковую, в тонкую полоску. Даже подкладка у этого человека была безупречной.
Я подхватил чемодан и вошёл в терминал.
Частный борт оказался не совсем частным.
Серебряный, при всём его влиянии, не стал выделять отдельный самолёт — это привлекло бы внимание, которого мы избегали. Вместо этого мне достался билет в закрытую секцию бизнес-класса рейса Москва — Лондон.
Восемь кресел, отгороженных от основного салона матовой перегородкой. Широкие, кожаные, с откидывающимися спинками и индивидуальными мониторами. Между креслами — деревянные столики с лампами под абажурами, которые делали секцию похожей скорее на читальный зал дорогого клуба, чем на самолёт.
Я занял своё место. Третий ряд, у окна. Уложил чемодан в верхний отсек, опустился в кресло и позволил себе выдохнуть.
Впервые за это время я сидел в кресле, и никто не кричал «Лекаря сюда!», не стрелял ментальными бичами, не истекал кровью и не превращался из духа в бурундука и обратно.
Просто кресло. Тишина. И гул турбин, набирающих обороты на рулёжке.
Фырк сидел на моём плече в астральной форме — лёгкое прохладное присутствие, которое я ощущал не кожей, а Искрой. Привычное ощущение.
Только теперь оно было другим: я знал, что в любой момент могу щёлкнуть пальцами и он станет мохнатым, тёплым и голодным.
— Орешки, — прошептал Фырк. Голос в моей голове, как раньше. Знакомый, ворчливый, с оттенком трагедии. — Двуногий, у стюардессы на подносе кешью. В серебряной мисочке. Жареные, с солью. Я чую их даже из астрала. Это пытка. Канцелярия Серебряного отдыхает.
— Ты дух. Ты ничего не чуешь.
— Я помню, как они пахнут! Фантомная память! Это хуже, чем настоящий запах, потому что к настоящему можно привыкнуть, а к воспоминанию — нет!
— Терпи. Семь часов.
— Семь. Часов. Без. Еды. Я тебе это припомню, двуногий. Когда-нибудь, когда ты будешь просить меня просканировать тебе пациента, я скажу: «Помнишь кешью в серебряной мисочке? Вот и я помню». И уйду. В закат. Драматично.
Я усмехнулся. Мысленно, чтобы не пугать соседей. Хотя мой единственный сосед, судя по виду, не испугался бы и ядерного взрыва.
Мужчина в кресле через проход выглядел так, словно его отлили из одного куска спокойствия и поместили в твидовый костюм. Лет шестидесяти, сухощавый, с длинным породистым лицом, на котором морщины располагались строго вертикально.
Как у людей, привыкших смотреть на мир сверху вниз. Седые виски, аккуратно подстриженные бакенбарды, тонкие пальцы с ухоженными ногтями. Он читал «Файненшиал Таймс» с планшета, и его глаза двигались по строчкам с той скоростью, которая выдаёт привычку к чтению серьёзных документов.
Англичанин. Настоящий, эталонный, из тех, кого можно поместить в учебник по антропологии под заголовком «Британский высший класс, образец».
Он не обратил
