с произношением шипящих).
Потопал, утрамбовывая. Выпрямился.
Обнюхал воздух. Ноздри задвигались.
— Озон, — сообщил он. — Металл. И… — он повёл носом в сторону Серебряного, — дорогой одеколон. Ого, лысый, у тебя вкус есть.
Серебряный не ответил. Он стоял у постамента и смотрел на Фырка с выражением, которое я раньше видел только у кардиохирургов, когда пациент, списанный с операционного стола, вдруг начинал самостоятельно дышать.
Азарт.
— Гибрид, — произнёс Серебряный. Тихо, для себя. — Не дух и не плоть. Оба состояния сохранены в равновесии, и переключение… по желанию?
— По желанию, — подтвердил я. — Или от внешнего импульса. Моего. Искра, которую я передал, не перезапустила астральное тело — она создала… мост. Между двумя состояниями. Как двухфазная система. Вода и лёд при нуле градусов: в зависимости от того, добавляешь тепло или отнимаешь, получаешь либо жидкость, либо кристалл. Но вещество — одно.
Серебряный посмотрел на меня. Потом на Фырка. Потом снова на меня. И улыбнулся. По-настоящему широко, без расчёта и подтекста. Впервые за всё время нашего знакомства я увидел на его лице не усмешку, не ухмылку, не фирменное поднятие уголка губ, а улыбку.
Искреннюю между прочим.
— Гениально, — произнёс он. И поправил манжеты. Привычным, автоматическим жестом, который означал, что Серебряный возвращается в свой обычный режим. Маска встала на место. — Впрочем, как и всё, что я делаю.
— Ты? — Фырк задрал голову. — Это двуногий меня щёлкнул по носу, а не ты, лысый! Ты тут только кнопки нажимал!
Серебряный проигнорировал замечание с тем высокомерным достоинством, которое даётся одним лишь рождением в правильной семье.
— Практические следствия, — он загнул палец. — Таможню проходит в астральной форме. В номере отеля материализуется и ест свой чёртов сыр. На консилиуме — снова дух, сидит на вашем плече, никто не видит, никто не знает. Идеально.
— А в самолёте? — спросил Фырк.
— В самолёте — духом, — отрезал Серебряный. — Во-первых, места мало. Во-вторых, бурундук на борту первого класса Имперских авиалиний вызовет вопросы, на которые у меня нет ответов. В-третьих, — он посмотрел на Фырка и добавил с расстановкой: — стюардессы подают еду в самолёте, и я не намерен объяснять экипажу, почему пассажир в двадцать седьмом ряду кормит воздух.
Фырк надулся. Щёки раздулись, хвост вздыбился, уши прижались.
— Значит, в самолёте мне нельзя есть, — подытожил он мрачно. — Семь часов полёта без еды. Ты хоть понимаешь, лысый, что для моего метаболизма это как для тебя — неделя голодовки?
— Переживёте, — Серебряный одёрнул полы пиджака. — А теперь, Илья Григорьевич, — он повернулся ко мне, и его тон сменился на деловой, — вам пора. Борт через четыре часа. Документы и легенду для консилиума обсудим по дороге в аэропорт. Ваш чемодан уже собран моими людьми.
— Вы собрали мой чемодан? — я поднял бровь.
— Мы собрали ваш чемодан, подобрали вам костюм, галстук, обувь и зарезервировали номер в «Кларидже». Я не позволю представителю Российской Империи явиться на международный консилиум в мятом халате и со следами бурундучьей шерсти на плече.
Фырк фыркнул. Но я заметил, что его глаза блестели иначе — не обидой или раздражением, а с предвкушением.
— Лондон, — произнёс он, перекатывая слово на языке. — Никогда не был. За триста лет — не сложилось.
— Тебя и не звали, — заметил я.
— А теперь зовут. Ну, полузовут. В качестве невидимого зайца. Но я возьму, что дают.
Он перебрался ко мне на плечо. Устроился в привычной ложбинке у шеи. Прижался тёплым боком.
— Двуногий?
— М?
— Спасибо.
Я не ответил. Просто провёл пальцем по его спине, чувствуя под подушечкой рёбра и мех, и стук маленького сердца, которое билось двести раз в минуту и означало, что всё в порядке.
Серебряный уже шёл к двери. Мы двинулись следом.
Чёрный лимузин скользил по Кутузовскому проспекту, и Москва за тонированными стёклами проплывала панорамой, которую я видел впервые.
В прошлой жизни я знал этот город, ходил по нему ногами, стоял в его пробках, материл его погоду. Но эта Москва была другой. Шире, тяжелее, более имперской.
Сталинские высотки, которые я помнил, здесь стояли иначе — не декорацией ушедшей эпохи, а рабочими зданиями действующей власти, с гербами на шпилях и караулами у подъездов. И назывались они, конечно, не сталинскими.
И вперемешку с ними — стеклянные башни, современные, острые, но с рунической вязью на фасадах, которая превращала каждый небоскрёб в гибрид технологии и чародейства.
Февральское солнце било в стекло, и свет ложился на кожаный салон косыми полосами.
За рулём сидел человек из людей Серебряного — молчаливый, с коротким затылком и ушной гарнитурой, из тех водителей, которые не задают вопросов и не запоминают лиц. Рогов ехал во второй машине, замыкающей. Привычка конвойного, которую он, видимо, не собирался менять до конца карьеры.
Серебряный сидел рядом со мной на заднем сиденье. Ноги в безупречно начищенных туфлях скрещены, блокнот раскрыт на колене, в пальцах ручка с золотым пером, которой он делал пометки мелким, аккуратным почерком.
Человек, который даже в движущемся автомобиле ухитрялся писать ровно.
Фырк дремал у меня за пазухой. Материальный, тёплый, свернувшийся калачиком во внутреннем кармане пиджака — того самого, что подобрали люди Серебряного.
Тёмно-синий, шерстяной, британского кроя. Сидел неплохо. Хотя мне казалось, что я выгляжу в нём как хирург, переодетый в дипломата: вроде бы все детали правильные, но поза выдаёт.
— Итак, — Серебряный перевернул страницу блокнота. — Легенда.
— Слушаю.
— Вы летите как независимый медицинский консультант. Не от Российской Империи. Не от Канцелярии. Не от Гильдии. Вас наняла британская сторона — через подставной благотворительный фонд, который финансирует исследования в области редких заболеваний. Фонд называется «Меридиан Хелз Инициатив», зарегистрирован в Цюрихе, председатель — вымышленное лицо с настоящим паспортом. Документы безупречны, я проверял лично.
Он протянул мне папку. Плотную, кожаную, с тиснёным логотипом. Внутри — контракт на трёх языках, копия лицензии, рекомендательные письма от двух европейских клиник, которые я ни разу не посещал, и карточка с контактами.
— «Мастер-целитель Разумовский, специализация — редкие метаболические и нейродегенеративные заболевания», — прочитал я вслух. — Звучит солидно.
— Звучит нейтрально. В этом весь смысл. Вы — лекарь. Не маг или агент. Вы не представляете какую-либо сторону. Лекарь, которого пригласили к тяжёлому пациенту, потому что местные специалисты зашли в тупик. Это ваша роль, и выходить за неё — значит создать мне проблемы, которые я не намерен решать.
Он произнёс последнюю фразу тем тоном, каким профессора говорят: «Вопросы на экзамене будут сложнее». Не угроза, а констатация.
— Понял, — сказал я. — Никаких фейерверков и конфликтов. Посмотрел, поставил диагноз, уехал. Все, как я люблю.
— Знаю, как вы любите, Илья Григорьевич. Впрочем вы
