висок.
Мы пролежали минут пять, после чего я стал одеваться.
— Снова в Кремль? — спросила Алёна.
— Да, — ответил я, — надо закончить дела с послами.
— Ясно, — сказала Алёна, — береги себя.
— Это само собой разумеется, — ответил я. — Но и ты береги себя. Помни, ты обещала.
Я быстро оделся и спустился вниз. Вместе с Лёвой мы покушали. Разумеется, он справился о самочувствии Алёны, и услышав мой ответ успокоился. А ещё через полчаса мы въезжали в Кремль.
В Кремле Лёву на разговор не допустили. Дьяк у дверей кабинета посмотрел на него вежливо, и Лёва сел на лавку в коридоре. Я хлопнул его по плечу и вошёл.
Кирилл уже сидел за столом. Мария Борисовна тоже уже была там. Я поклонился и сел напротив митрополита.
— Доброе утро, — сказала княгиня. — Я думала ночь и решила.
Мы с Кириллом одновременно подались чуть вперёд.
— Я согласна продавать орудия и порох обеим сторонам, — сказала она. — На условиях, которые мы вчера обсуждали. Цена не ниже четырёхсот рублей за орудие. Порох — десять за бочку. И мастера должны прибыть в Москву. Это обязательное условие для обеих сторон.
Кирилл, нахмурившись, опустил глаза.
— Великая княгиня, — сказал он, — это неправильное решение.
— Объясни, владыко.
Он помолчал.
— Есть в Писании место, Великая княгиня, — сказал он. — Третья книга Царств и вторая Паралипоменон. О царе Иосафате Иудейском. Был он человек благочестивый, держал страну в порядке, чтил Господа. Но однажды решил вступить в союз с царём Ахавом Израильским. А Ахав был царь нечестивый, идолопоклонник, и жена его Иезавель… притча во языцех. И вот собрались они вместе идти войной на Рамоф Галаадский. Иосафат привёл свои полки, Ахав — свои. Союз был полезен обоим, по делу всё рассчитано, по серебру всё сошлось. Только Ахав в той битве и погиб, как ему было предсказано. А Иосафат вернулся в Иерусалим живой, но не успел переступить порог дома, как вышел к нему прозорливец Ииуй, сын Анании, и сказал слово. Сказал так: «Следовало ли тебе помогать нечестивому и любить ненавидящих Господа? За это на тебе гнев от лица Господня». — Кирилл сделал паузу. Посмотрел на Марию Борисовну, потом на меня. — Иосафат остался жив. Но мор пошёл по его стране, и сыновья его потом резали друг друга, и дочь его Гофолия извела почти весь царский род. Всё это потом. НО! Началось всё с одного решения. Помочь тому, кому помогать не следовало. Ради дела. Ради расчёта. Ради того, что «нам это выгодно».
Он замолчал.
В кабинете стало тихо. Я слушал и думал, что рассказано хорошо. Кирилл использовал старый приём… вернее, хорошо мне известный. Не давить, а вложить картинку в голову, и пусть слушатели сами дорисуют себе образы.
Мария Борисовна внимательно посмотрела на митрополита.
— Я тебя услышала, владыко, — сказала она. — Слово твоё разумно, и за поучение благодарю.
Кирилл слегка наклонил голову. Видимо решил, что взял своё.
— Только, — продолжила она, — Иосафат, о котором ты говоришь, выбирал между Господом и Ахавом. А я выбираю между двумя нечестивцами. Венецианцы нам не братья и османы нам не враги. Точнее будет сказать, и те, и другие нам никто. Ни одного из них я не считаю ближним.
— Владыко, — сказал я, — скажи мне честно. Когда татары жгли Рязань… — и я выдал ему вчерашний спич, который рассказывал Марии Борисовне, после того как мы приняли венецианского посла. Про то, как мы платили дань, как нас кусала Литва, завладев нашими городами. Упрекал, что тогда никто не помогал нам из Рима. И, разумеется, не забыл и про рабов на галерах напомнить, которыми пользовались как османы, так и европейцы.
— Дмитрий Григорьевич, — попытался как можно мягче озвучить свою мысль Кирилл, — это не повод…
— Это не повод дружить с ними, владыко. Тут я полностью согласен. Но это и не повод нести убыток ради чужой войны. — Я посмотрел на него. — Они приехали к нам не потому, что вспомнили о нас. Они приехали, потому что им самим плохо.
Кирилл, в отличие от меня, слушал, не перебивая.
— Так что, если мы продадим орудия одной стороне, — продолжил я, — мы выберем себе врага в лице другой. А если продадим обеим, пусть они между собой и разбираются. Разумеется, они будут недовольны, но не так сильно, как если бы мы встали на сторону их противника. И чем дольше они там между собой возятся, тем дольше у нас будет тихо.
Мария Борисовна негромко произнесла.
— И в этом, владыко, я с боярином Строгановым согласна.
Кирилл некоторое время молчал, потом тяжело вздохнул.
— Я понимаю вас обоих, — сказал он. — И понимаю, что великокняжеская нужда часто говорит громче церковного слова. Но мой долг был сказать своё видение этой ситуации. — Он поклонился. — И конечно же решение за тобой, Великая княгиня.
— И за это благодарю, — ответила Мария Борисовна.
Кирилл снова наклонил голову.
Мария Борисовна посмотрела на меня.
— Тогда поступим так. Дмитрий Григорьевич, твоя задача выжать из венецианцев и османов столько, сколько они смогут отдать. Понятно, что секрет стекла нам никто не отдаст. И корабельных мастеров своих они нам тоже не уступят. Вроде как у венецианцев на Арсенале* за такое голову с плеч снимают, я слышала.
(Основанный в 1104 году, Арсенал стал крупнейшим промышленным предприятием средневековой Европы. Он занимал обширную территорию (около 45 гектаров) и был защищён высокими стенами и башнями. В комплексе располагались: крытые судоверфи, где одновременно могли строиться десятки галер; кузницы для производства корабельных заклёпок, железной фурнитуры и оружия; литейные мастерские (позднее здесь начали отливать пушки и ядра); склады для хранения древесины, пеньки, парусины и других материалов; мастерские по изготовлению парусов, канатов, вёсел и других корабельных снастей.).
Мария Борисовна ненадолго задумалась, говоря про корабельных мастеров.
— Но, — продолжила она, — может, они согласятся обучить наших людей у себя? Прислать наших на ихние верфи, чтобы посмотрели, потрогали, поспрашивали. Чтобы потом у нас своё было.
— На чьих верфях? — уточнил я. — У венецианцев или у османцев?
Она пожала плечами.
— Хорошо бы и у тех, и у других. Пусть учат и те, и те. Каждый по-своему строит. — Она сделала
