паузу. — В прошлом году мы взяли Великий Новгород и глупо не использовать морской путь по Варяжскому (
Балтийскому) морю. А всё, что мы можем сейчас, это пускать ганзейцев и кланяться им за провоз нашего же товара. Так мне думается дальше нельзя!
Я кивнул, соглашаясь с каждым её словом по этому делу.
— Я понял, — сказал я, и тут же спросил. — А если откажутся?
— Я уверена, ты сможешь подобрать нужные слова, — ухмыльнулась Мария Борисовна. — Тем более, что Сулейман-бек оказался более сговорчивым, нежели наши венецианские «друзья», — выделила Мария Борисовна это слово.
Я хорошо понял мысль Марии Борисовны…
Глава 11
Когда я вышел из палаты Великой княгини Лёва оторвался от стены и некоторое время шёл за мной молча. Хотя по его лицу я видел, что ему хочется спросить, как прошли переговоры.
К слову, Лёву таскать за собой я начал не просто так. Все мои начинания были завязаны на мне, и случись что со мной… всё будет потеряно. Разумеется, я понимал, что Лёва не сможет продолжить моё дело, но у меня была надежда, что он хотя бы попытается сохранить то, что я уже сделал.
В этот момент нас догнал митрополит, и я остановился, подумав, что он хочет переговорить со мной, прежде чем я доберусь до посольского приказа. Однако Кирилл молча обогнул нас и ничего не сказал. Я тоже промолчал. Из чего я сделал вывод, что он обиделся.
— «Ну ничего… — подумал я. — На обиженных воду возят!»
— Куда сейчас? — спросил Лёва, когда мы вышли во двор.
— В посольский приказ, к османам.
— А почему не к венецианцам?
— К венецианцам потом пойдём, сначала к этим.
Лёва промолчал. У него на лице легко читалось, что он не одобряет. В моей дружине… да нет, наверное, вообще по всей Руси к бусурманам, в частности к османам, относились так, как русский крестьянин относится к крысе в амбаре… спорить о её повадках бессмысленно, надо просто бить. Хорошо понятная позиция и даже в чём-то правильная.
Я шёл и про себя прикидывал, что буду говорить Сулейман-беку. Как правильно указала Мария Борисовна, с османами говорить должно быть легче. Можно попробовать надавить, но в меру. Ведь они сами вчера показали, что готовы говорить о мастерах. Сулейман-бек сказал прямо: дайте согласие на орудия — решим вопрос. Значит, у него есть на это полномочия. Или хотя бы есть указание, что в обмен на пушки можно отдать. А это уже половина дела.
Сложнее было с корабелами. Тут он мог упереться. Османский флот — это их гордость и страх венецианцев одновременно. Делиться мастерами стапелей с чужим государством — для султана дело тонкое. Но я и не собирался просить мастеров на руки. Я собирался просить место на верфи для наших людей. Пусть смотрят, пусть таскают доски, пусть подметают, если понадобится. Главное, глазами и руками щупать чужое ремесло. В конце концов, потом можно попробовать купить какую-нибудь побитую галеру и изучить на ней всё вдоль и поперёк.
Помнится, смотрел я как-то передачу про Римскую империю. И если мне память не изменяет, римляне разобрали карфагенскую квинквирему (пятирядный боевой корабль), которая во время Первой Пунической войны (264−241 гг. до н.э.) села на мель или была выброшена на берег штормом. На основе её конструкции они создали свой флот, что позволило им успешно конкурировать с Карфагеном на море.
— Лёв, — сказал я, не оборачиваясь. — В посольском приказе идёшь со мной и лицо сделай такое, будто делаешь всем одолжение присутствуя на переговорах.
— Эм… — с непониманием в голосе, произнёс Лёва, и тут же спросил. — Дим, а зачем?
— Чтобы послов сбивать с толку.
— Ну ладно, сделаю, — он усмехнулся и, расправив плечи, принял щегольский вид.
Посольский приказ стоял в двух поворотах от Кремля. Двор перед ней был утоптан до каменной твёрдости. У ворот стоял дьяк с парой стражников. Меня узнали сразу, дьяк поклонился и сам пошёл вперёд показывать дорогу.
— Боярин Строганов, — на ходу сказал он, — османов и венецианцев велено держать на разных половинах. Конфликтов за время моего караула допущено не было. Басурмане попыток проникнуть к венецианцам не совершали.
— А венецианцев к османам? — тут же спросил я.
— Нет, конечно, — удивился вопросу дьяк. — Они же христиане, чтоб так поступать.
Я покачал головой.
— «Вот же ж святая наивность».
— Ладно, — не стал я ничего говорить по этому поводу. — К Сулейман-беку проводи.
— Сюда, боярин.
Мы прошли через сени, потом по длинному переходу, пока наконец-то дьяк не остановился и не постучал в двери. Двери с той стороны приоткрылись и там я увидел лицо толмача. Стало очевидно, что османы меня уже ждали.
— Просят войти, боярин.
Я вошёл с Лёвой. Сулейман-бек сидел на низкой лавке, застеленной ковром. Сегодня он был без сопровождающих, только толмач, что отошёл к окну, и один молчаливый человек у двери, видимо, телохранитель. Бек поднялся, с уважением поклонился.
— Боярин Строганов, — заговорил толмач, едва Сулейман-бек открыл рот. — Сулейман-бек рад видеть у себя человека, одержавшего победу над многотысячной армией Ахмата.
— Благодарю за столь тёплые слова, — сказал я и сел на указанное мне место, Лёва сел рядом. — Я тоже наслышан о подвигах султана Мехмеда II, что Царьград покорил. Славен он среди народов, богатством и силой превосходит иных царей. Говорят, что воины его верны ему, как дети отцу, а законы в царстве его строги, но справедливы.
— Не лгут слухи, боярин, — начал переводить толмач. — Султан Мехмед-хан воистину превосходит иных владык силой и разумом. Под его рукой сошлись народы и земли, а мечи янычар не знают поражения. Но не только мечом славен повелитель наш, щедр он к верным, милостив к покорным, справедлив ко всем. Да будет известно и в Москве… рука султана может быть твёрдой, но открыта и для дружбы.
В этот момент слуга поставил перед нами поднос, три невысоких глиняных кувшинчика и три маленькие пиалы. Из кувшинчиков пахло чем-то кисло-сладким, с травой.
— Шербет, — сказал толмач, не дожидаясь вопроса. — Из розы и лимона. Хмеля нет.
Я кивнул. Сулейман-бек, кажется, понял без перевода и едва заметно усмехнулся уголками губ.
Он поднял свою пиалу, но
