что венецианцы будут потяжелее. Ещё вчера я заметил, что у них гонору и наглости побольше.
Сделав последний глоток, я поднялся, и Бек поднялся следом.
— До завтра, Сулейман-бек. Утром я заеду за вами, и мы вместе отправимся смотреть на стрельбы.
— Договорились, боярин Строганов. До завтра.
Мы поклонились друг другу. На пороге я обернулся. Хотелось оставить доброе впечатление о себе, чтобы потом легче было договариваться.
— И вот ещё что. Шербет у вас хороший. У нас такого не варят.
Толмач перевёл. Бек широко улыбнулся.
— Пришлю тебе кувшин, боярин.
— Благодарю.
Я вышел в коридор. Лёва шагнул за мной, и стражники прикрыли дверь. До поворота мы шли молча, а у лестницы он не выдержал.
— Дим, это что было? Почему ты так ласково с ним разговаривал?
— Это, Лёв, была торговля. И скажу тебя прямо, прошла она очень хорошо.
Он покачал головой.
— Выглядело так, будто ты спину перед ним гнёшь.
Я резко остановился и серьёзно посмотрел на него.
— Лёва, ты мой друг, но следи за языком. Спину я гну только перед Великой княгиней, как и все её подданные. А то, что я распинался перед послом, то так надо было.
— Почему? — тут же спросил он.
Я покачал головой.
— Значит так. Как только мы переедем на наше подворье, я найму тебе учителей. Будешь учиться счёту и грамоте.
— Зачем мне это?
— Затем, чтобы не задавал глупые вопросы, — ответил я и пошёл дальше. Увидев, что Лёва так и остался стоять на месте, уже более спокойным тоном добавил. — Не сердись, тебе это на пользу пойдёт. И после этого ты уже не будешь бросаться словами про спину. — Лёва догнал меня, но шёл пока молча. — Завтра поедешь со мной на Воробьёвы, — продолжил я, — там мне тоже нужна будет твоя помощь.
— А Доброслава кто сопровождать будет до острова?
— Богдан… кто же ещё.
Он промолчал, но по лицу видел, не со всем он был согласен.
Мы пошли по переходу в другое крыло. И на середине пути нас снова догнал дьяк. Он проводил нас к дверям, и я тут же ощутил на себе контраст…
Заключался он в том, что у дверей венецианцев нас попросили подождать.
— Посол сейчас выйдет, боярин. Велел извиниться.
— Велел извиниться или извинился? — спокойно тоном осведомился я.
Венецианский слуга, откуда-то знавший русский язык, замялся. Лёва за моим плечом тихо хмыкнул.
— Ладно, — сказал я. — Подождём.
Прождали мы двадцать минут. Это было даже забавно. Вчера я говорил Марии Борисовне, что османов надо подержать в сенях, чтобы спеси поубавилось. А сейчас венецианец держал в сенях меня…
В горнице, куда нас провели чуть погодя, на столе уже стояли два кувшина и три кубка.
Я отпил.
— «Зараза», — вино было такое, что я едва не присвистнул вслух. Я в этой жизни попробовал уже всякого, и не сказать, что плохого. Но это было что-то другое. Даже в прошлой жизни ничего похожего я не пил.
— Хорошо, — сказал я Лёве по-русски.
— Угу, — отозвался Лёва.
Ещё минут через пять вошёл Антонио Дандоло и за ним проследовал слуга.
— Боярин Строганов, — заговорил он, — прошу простить, что заставил тебя ждать. Уверяю, это не стоит расценивать, как акт неуважения.
— Я понял, посол.
Он улыбнулся и сел напротив нас. Я представил Лёву, и венецианец не удостоил его даже маломальского кивка.
— Вино, — сказал он, садясь напротив, — из Венето. Смотрю, оно вам пришлось по нраву, — указал он на почти пустые кубки.
— Вино правда хорошее, — сказал я.
После чего посол сделал жест рукой слуге и тот обновил напитки.
Мы подняли кубки. Чокаться по-нашему он не стал… у них, кажется, так не принято. Просто наклонил кубок к моему, не касаясь. Я ответил тем же.
Только потом вспомнил, что Европа в то время травила друг друга на чем свет стоит.
После этого я поставил кубок и заговорил.
— Антонио, я был сегодня у Сулейман-бека. Скажу, как есть. Великая княгиня согласна продать орудия и порох обеим сторонам. Пять орудий тебе. Пять ему. Цена — четыреста рублей серебром за орудие. Двенадцать — за бочку пороха. Я сделал паузу, добавил: — И отдельно мастера. Без мастеров никакой сделки.
Антонио слушал и менялся в лице. Несколько минут он молчал, после чего поднялся и прошёлся по комнате.
Наконец он заговорил.
Говорил он долго… про то, что это не по-христиански. Про тяготы и кровь, которую проливают они… и про младенцев, которых вырастят в янычарах. Про то, что светлейшая республика сто лет служит щитом Европы. Про кровь, которая теперь будет наполовину на московских руках. Про папу, про патриарха, про то, что есть вещи, которые серебром не считают.
Я слушал и не перебивал. Говорил он, надо отдать ему должное, хорошо. Без визга, а с болью от происходящего.
Когда он замолчал, я подождал ещё несколько секунд.
— Антонио, я тебя услышал. И ничего из того, что ты сейчас сказал, мне не безразлично. Поверь, я не из тех, кто радуется чужим стенам, к которым подкатывают орудия. Просто у меня тут своя стена и я её держу.
Он смотрел на меня, тяжело дыша.
— Светлейшая княгиня может это поменять? — наконец спросил он.
— Может, — сказал я. — Светлейшая княгиня может всё. Я говорю с тобой не за неё, а от неё. Пока условия такие. Половина орудий тебе. Столько же османам. — Я сделал паузу. — К слову, они готовы покупать их за золото, и вообще, Сулейман-бек проявляет поразительную сговорчивость. — Я выдержал паузу, давая понять на что намекаю. — Как я уже говорил, нам нужны мастера. Те, кто умеет строить плотины. Те, кто умеет вести воду в городе под землёй и, разумеется, корабельщики. Или место у вас на верфях для наших людей, для обучения. И… без выполнения этого условия мы не продадим Венеции ни одной пушки.
Антонио сел обратно и потёр виски.
— Мне нужно время подумать, — сказал он. — И время написать в Венецию.
— Подумай, — сказал я. — Время есть, только его у тебя не сильно много. — И, выпив вино из бокала, так как не хотел оставлять и капли, продолжил. — И вот ещё что.
