Завтра за городом, у Воробьёвых гор, мы проведём по просьбе османского посла показательные стрельбы из «рысей».
Толмач перевёл, и Антонио поднял глаза.
— Что такое «Рысь»?
— Так я зову свои орудия. Названы они в честь большой хищной кошки. Она прыгает с дерева на загривок, и горло перекусывает раньше, чем ты успеваешь повернуть голову.
Антонио покивал, после чего ответил.
— Я приду на стрельбы.
— Хорошо, — сказал я. — Надеюсь, несмотря на войну между вашими странами, вы не потянетесь за оружие?
Я поднялся и Лёва со мной.
— До завтра, посол.
— До завтра, боярин.
Из посольского приказа мы с Лёвой прошли обратно в Кремль.
— Куда сейчас? — спросил Лёва.
— К княгине… разрешение на стрельбы просить.
В Кремле у слуг я быстро узнал, что Великая княгиня на заднем дворе. Там, под навесом из жердей и парусины, стояла беседка. Мария Борисовна сидела на лавке, поджав ноги под платьем. Рядом с ней Анастасия и Елена. Было видно, что княгиня о чём-то говорила с дочками, но стоило им увидеть нас, разговор прекратился.
Посмотрев в сторону, увидел Великого князя Ивана Ивановича. Он держал деревянную саблю в правой руке и маленький щит в левой. Напротив него был учитель фехтования. На вид ему было лет тридцать. Он тоже держал учебный клинок, но без щита.
Видимо, увидев нас, Иван решил показать, чему научился, и с размаху, я б сказал, по-мальчишески, кинулся на него. Разумеется, этой атакой он ничего не добился.
Тем временем мы подошли к беседке и поклонились. Княгиня показала ладонью на скамью напротив.
— Садитесь. — И тут же добавила: — И помолчите пока.
Она развернулась в сторону сына, и внимательно смотрела за тем, как проходит занятие.
Иван налетел ещё раз, учитель отвёл его клинок в сторону и слегка хлопнул мальчишку по плечу плашмя. Иван надулся, но тут же снова бросился вперёд. Мастер опять увёл удар, опять не ударил.
— И как он тебе? — спросила Мария Борисовна.
Я понял, что она спрашивает не про сына, а про нанятого учителя.
— Честно? — сказал я и сделал паузу. — Саблю держать он умеет. Стойка чистая, но я бы действовал жёстче.
— Почему?
— Потому что твой сын не боится получить удар. И из-за этого бросается так, что у него в голове только «попасть», а не «не пропустить». Сейчас в него закладываются привычки. Через пять лет от них уже не избавишься. С таким разгоном он на настоящего противника однажды побежит и не вернётся.
Мария Борисовна резко повернула голову. Было очевидно, что ей сильно не понравились мои слова.
— То есть я должна разрешить, чтобы моего сына били?
— Если так ставить вопрос, то да.
Иван на площадке снова налетел, мастер снова мягко увёл клинок и снова хлопнул плашмя. Получилось, откровенно говоря, почти ласково.
После этого я продолжил.
— Разумеется, не настоящим ударом, — добавил я. — Тренировочный клинок, по защищённому месту, не в голову. Но чтобы было больно.
— А тебя так тренировали? — тут же спросила старшая дочка Марии Борисовны, Настя.
Я поклонился.
— Мой отец, Григорий Осипович, бил меня так, что я волчонком крутился, уходя от его ударов.
Лёва рядом тихо подтвердил.
— Это правда. Григорий Осипович, он… не жалел.
— И что, помогло? — спросила княгиня, не оборачиваясь. Как я уже отметил, ей явно не по нраву были мои слова.
— Я тут сижу, — сказал я. — Значит, помогло.
Наконец-то она усмехнулась уголком губ.
— Ладно. Я сама спросила, и спасибо тебе, боярин, за честный ответ. — Я поклонился, и Лёва повторил за мной. — Что в посольском приказе?
Я коротко рассказал. Мария Борисовна слушала, не перебивая.
— Складно, — сказала она, когда я закончил. — Дальше?
— Дальше прошу разрешения сегодня же вывезти орудия на Девичье поле.
— Сегодня же? Завтра же стрельбы…
— Мишени надо ставить. Соломенные щиты, колья, и сами орудия на лафеты поставить. К ночи бы успеть, а утром привезти пушкарей с порохом.
Она кивнула и щёлкнула пальцами в сторону. Из-за беседки тут же выдвинулся рында.
— Пушкарскую сотню к выезду готовь. Сильвестра Ивановича главным. Орудия десять штук, какие боярин Строганов укажет. Порох на три выстрела из каждого. К вечеру всё чтобы на Девичьем поле стояло.
Рында поклонился и исчез.
Я поднялся, поклонился.
— Благодарю, государыня.
— Иди. И, Дмитрий Григорьевич…
— Слушаю.
— Про мастера для Ивана я подумаю.
— Хорошо.
Глава 12
Утром я поцеловал Алёну в висок. Думал спит, а она шевельнулась и пробормотала что-то про «опять ни свет ни заря». Я улыбнулся, накрыл её одеялом до подбородка.
— Спи. Вернусь, скорее всего, к вечеру.
— Хорошо, — сквозь сон произнесла Алёна. — Буду ждать.
Во дворе уже стояли Лёва и Богдан. Поздоровался с ними, и в сопровождении двадцати дружинников выехали с подворья к посольскому приказу.
У приказа нас уже ждали две делегации. Османы с одного крыльца, венецианцы с другого.
Сулейман-бек поклонился первым, прижав ладонь к груди, и толмач тут же перевёл.
— Доброе утро, боярин Строганов. Прекрасный день для прогулки.
— И тебе доброго, Сулейман-бек, — поклонившись ответил я.
Антонио Дандоло стоял чуть в стороне. Он наклонил голову.
— Боярин, — сказал он, — смотрю, вы не торопились.
— Прошу меня простить за это, — с лёгким раздражением в голосе сказал я. Контраст между двумя посольскими миссиями был очевиден… и не в пользу венецианцев. — Спешил, как только мог.
Антонио ничего не ответил, и мы отправились в путь.
Доехали относительно быстро.
На склоне всё было готово. Пушкари, под руководством Сильвестра Ивановича, выстроились у десяти орудий. Колёса ещё вчера подбили клиньями, стволы смотрели под уклоном через поле.
Я придержал коня и показал рукой вдаль.
— Видите мишени? Вон те, ближние, это примерно полтораста шагов. Дальше, у кустов, вдвое больше. И последние, у самой опушки.
Мишени мы сколотили на совесть. Тонкие деревца, связанные в щиты, набитые соломой и старым тряпьём, в человеческий рост. Издали казалось, будто строй стоит.
Османский толмач переводил, Бек прищурился, разглядывая. Антонио молчал.
Сначала, однако, гости пожелали орудия пощупать. И тут вышло занятно. Из свиты Бека выступил мужчина с проседью в волосах и примерно такого же возраста от
