венецианцев. Оба, как по команде, достали из-за пояса по молоточку.
— Мастера, — пояснил толмач, — просят дозволения осмотреть стволы.
Я кивнул. Чего уж там. Ствол он и есть ствол, секрет ни в нём, а в том, как его льют и сверлят.
Мастера пошли вдоль орудий, постукивая по чугуну. Слушали звон, прикладывали ухо, водили пальцами по краю дула. Венецианец что-то бурчал себе под нос. Османский кивал. Видно было, что оба остались под впечатлением.
— Хорошая работа, — перевёл толмач слова османского мастера. — Чище, чем ожидали.
Я кивнул.
— Сильвестр Иванович, — позвал я, — заряжай ядрами и бей по дальним мишеням.
Пушкари засуетились. Я отвёл гостей за линию орудий, шагов на двадцать в сторону, чтобы и видно было, и уши не заложило.
— Прикройте уши и рот откройте, — сказал я. — Грохнет сильно.
Антонио глянул недоверчиво, но сделал что я сказал. То же самое сделал Бек.
— Пли!
Грохнуло знатно. Повалил белый дым, благо мы правильно выбрали позицию и нам было хорошо видно дальнюю опушку. Через миг там, среди деревец, взметнулась земля… а один щит просто переломило пополам.
Толмач что-то быстро затараторил Беку на ухо. Антонио стоял, вытянув шею.
— Перезаряжай, — велел я. — Снова ядрами, теперь по средним.
Второй залп лёг кучнее. И многие мишени разнесло в щепу.
Бек повернулся ко мне.
— А это, — он показал на ближние щиты, — чем будешь бить?
— А вот это, Сулейман-бек, самое интересное. — Я обернулся. — Картечью заряжай по ближним!
Пушкари забили в стволы холщовые мешочки. Я знал, что сейчас будет, а гости — нет. И мне, чего греха таить, было любопытно поглядеть на их лица.
— Пли!
Залп хлестнул иначе. И когда осел дым, на месте ближних мишеней не осталось почти ничего. Деревца посекло, солома висела лохмотьями, тряпьё было изодрано в труху.
В поле повисла тишина.
— Пойдёмте, посмотрите вблизи, –предложил я, глядя на застывшие лица послов.
Мы спустились по склону к ближним щитам. И вот тут гости притихли по-настоящему.
Бек подошёл к изломанному щиту, тронул пальцем дыру. Их там было не сосчитать. Картечь прошила щиты насквозь.
— На полтораста шагов, — сказал я. — Так выглядел бы строй, попавший под залп.
Толмач переводил. Бек медленно провёл ладонью по располосованному дереву и ничего не сказал. Но по его лицу и так всё было видно.
Антонио наклонился к другому щиту, разглядывая пробоины. Шагнул в сторону, чтобы зайти с боку, и тут нога его поехала. Посол взмахнул руками, плащ распахнулся, и венецианец сел в грязь со всего размаху.
Османы прыснули. Кто-то из свиты Бека сказал короткую фразу, и Сулейман-бек, усмехнувшись, что-то добавил.
— Бек говорит, — толмач перевёл, едва сдерживая смех, — что светлейшая республика наконец-то склонилась перед русской землёй.
Тут уж даже по-русски вышло смешно, и засмеялись все. Лёва за моим плечом заржал, Богдан же сдержался и откашлялся в кулак. Я и сам не удержал ухмылку.
Антонио поднялся, отряхнул плащ, оглядел свою заляпанную задницу. Честно, я ждал, что он надуется. Но посол, к его чести, тоже улыбнулся.
— Что ж, — сказал он, и толмач перевёл, — выходит, мастера, что протягивают здесь дороги, и впрямь не помешали бы. Хотя бы ради того, чтобы посол светлейшей республики не падал в лужи на потеху всему свету.
Я хмыкнул.
— «А он, оказывается, не дурак держать удар», — поймал я себя на мысли.
— Дороги — дело наживное, господин посол, — сказал я. — Были бы мастера.
Намёк снова был жирный, и Антонио его уловил. Он отряхнул последнюю налипшую грязь, глянул на изодранный картечью щит, потом на меня. Улыбка с лица сошла.
— Я понял тебя, боярин, — кивнув сказал он, — и услышал.
Я махнул рукой холопам, и те притащили из-за орудий охапку чистых тряпок. Хотел, чтобы посол обтёрся, но Антонио только покачал головой и что-то сказал своему слуге. Тот юркнул к лошадям и вернулся со свёртком.
— У посла с собой сменная одежда, — перевёл толмач.
Я хмыкнул.
— «Вот же предусмотрительный», — подумал я.
Мы постояли в сторонке, пока Антонио за телегой переоблачался. Бек терпеливо разглядывал склон, заложив руки за спину.
И наконец-то венецианец вышел, уже в сухом, и кивнул, мол, готов. Я повёл всю компанию ко вторым мишеням… к тем, что мы расстреливали ядрами.
Не все щиты разнесло, несколько стояло абсолютно целыми, зато борозды в земле от ядер легли кучно. Но для пятнадцатого века такая кучность хороший показатель. Бек присел на корточки, тронул пальцем взрытую землю. Антонио стоял рядом и молча считал воронки глазами.
— Скажи, боярин, — заговорил венецианец, и толмач подхватил. — А не желаешь ли ты обменяться с нами опытом? Мы покажем, как льют у нас, ты покажешь, как льёшь у себя. Так сказать, к общей выгоде.
Я чуть не рассмеялся. Хитрый, засранец, и мнит себя самым умным. Хотя на его месте я бы тоже попробовал… а вдруг этот русский варвар клюнет.
— Можно, — сказал я, — только при одном условии. Вы передаёте нам корабельных мастеров и тех, кто стекло варит. Тогда и я раскрою, как лью пушки.
Толмач перевёл, и Антонио поморщился. Я знал, что он откажет, ещё до того, как тот открыл рот. Стекло и корабелы — это у венецианцев святее иной иконы.
За такое на их Арсенале голову снимут и в лагуну бросят.
— Это невозможно, — сказал он.
— Значит, и опытом меняться не будем, — пожал я плечами. — Ну и ладно.
Мы вернулись к орудиям. Гости снова принялись их обхаживать. Бек прошёлся вдоль стволов, остановился у крайнего и медленно провёл ладонью по краю дула, заглянул внутрь.
— А как же вы делаете канал таким ровным? — спросил он.
Я улыбнулся и развёл руками.
Бек поймал мой взгляд и понимающе наклонил голову. Ответа не будет, и он это принял без обиды.
А про себя я подумал, что разводить руками бессмысленно. Мастер его явно не дурак и наверняка уже смекнул, что монолитную чугунную болванку мы рассверливаем.
Но одно дело догадываться, и совсем другое — услышать от меня вслух.
— Хорошая работа, боярин, — выдержав небольшую паузу, сказал Бек. — Очень хорошая. Могу с уверенностью сказать, что таких орудий нет у нас и у них, — головой он
