Просто гулять под ручку с моим Мариком приятно и лестно. Даже семейные оглядываются на нее украдкой — это же студентка, комсомолка, спортсменка, наконец, она просто красавица!
Правда, зря я искал у Маргариты Николаевны итальянские корни — у нее в роду целый интернационал. Там и болгарская прабабушка мешала кровь с греческим прадедушкой, и дед Тарас с пани Ядвигой… Даже некий знатный татарин отметился, чуть ли не Хан-Гирей, и еще какой-то дворянчик затесался — голозадый барон, увязавшийся за Буонапарте. Русская княгинюшка выходила французика — и оревуар, мон амур…
Я глубокомысленно воззрился на пышную елку, ронявшую иглистый блеск шаров. «Хм… — плавно перетекали мысли. — Не сказать, что Ритины повадки отдают аристократизмом — любит она делано опроститься, будто пряча великосветскую утонченность. Эта ее «блин-малина»… Совсем не комильфо! Но стоит Марику забыться, как сразу проглядывают изысканные манеры и внешний лоск — то, что зовется породой…»
Раздвинув плотные шторы, звякнувшие колечками по карнизу, я долго смотрел в рассвеченные потемки. До гульбы еще далеко — народ лишь готовился отмечать оборот Земли вокруг Солнца. Вся предпраздничная суета творилась за окнами, лишь изредка прорываясь в форточки «Мелодиями и ритмами зарубежной эстрады». Да, волна перемен накрыла и Гостелерадио!
До тупых сериалов и мочеполового стенд-апа пока не дошло, да и вряд ли дойдет — худсоветы не дремлют. Однако новое, яркое, свежее упорно пробивается через идеологические завалы. Вон, опять КВН пустили в эфир…
Едва Мирей Матье распрощалась с бамбино, как задолбили ударные, и Бобби Фарелл поведал историю Мамаши Бейкер, «самой жестокой телки в старом Чикаго»…
Ma Ma Ma Ma! — Ma Baker! — but she knew how to die…
У меня над переносицей залегла страдальческая складочка. Упругие ритмы регги словно разбудили дремлющие тревоги, и на сердце заворочалось тяжелое, неясное беспокойство, холодя ожиданиями угроз.
Это по «Времени» тишь да гладь, да сплошное благоволение во целовецех, а в реале зреет смута. Элита раскололась — трещины разбежались черными извивами по всему Союзу, надламывая хрупкое равновесие и предвещая бурю.
«У советских царьков и ханов отняли владения — думал я, не слишком желая, чтобы такое вообще на ум шло. — Изъявят ли они покорность Брежневу? Машеров — да, Щербицкий — с оговорками, а прочие? Или станут пакостить в одиночку, и тогда их переловят, а затем пересажают. Или сплотятся, затеяв веселенькие дела — бунты, саботаж, вредительство, хорошо организованные «стихийные» демонстрации…»
Если этих обиженных «республиканцев» не передавить вовремя, начнутся погромы и резня. Крови прольется, как в светлом будущем: азербайджанцев стравят с армянами, грузин с абхазами, таджиков с киргизами. Платные говоруны распустят свои поганые языки, болбоча о «русской оккупации», провокаторы выведут на улицы студентов — живую, горячую растопку для беспорядков…
Так можно доиграться и до второй Гражданской.
И есть еще один толстый слой недовольных — первые секретари обкомов да крайкомов. Суслов нагнул их, заставляя идти на выборы — пусть-де народ скажет свое веское слово! А кто проголосует за взяточника, вроде Медунова? Или за «бабая» Шакирова? За самодура Шайдурова?
И если вся эта орда развернет знамена…
«А нас — рать!» — криво усмехнулся я, и раздраженно задернул шторку.
Мысли в духе Раскольникова меня и раньше посещали, но именно теперь стали тяготить. С виду всё просто, проще не бывает.
«Вопрос: имею ли я право менять этот мир без спросу, точно зная, что впереди нас ждет большая вонючая жо… задница?»
Года два назад мне легко удавалось убедить себя, что я просто обязан прогнуть белый свет! Должен! Чтобы не повторились Афган, Карабах, Фергана, Донбасс — далее по списку.
Но свербили, свербили муторные сомнения! А любой ли ценой достигается благо? И как оценят потомки мои нынешние экзерсисы по экспериментальной истории? Похлопают в ладоши: «Адекватно, Михаил!»? Или передернутся: «Да эту сволочь расстрелять мало!»?
Вот, разрулим афганский кризис — и не изойдут кровью и сукровицей «красные тюльпаны». Разве плохо? А кто сказал, что года через три наши партия и правительство не ввяжутся, скажем, в иранские разборки? Да еще на стороне тамошних лохов из Туде?
Что толку от моего послезнания? Ну, ведомо мне — там-то и там-то было плохо. И что? Какие воздействия надо применить, чтобы стало хорошо? Микроскопические? Макроскопические? А хуже не станет? Откуда мне знать? Всеведением не страдаю…
Осторожный звонок в дверь сбил весь настрой. Надуманная чернота обсыпалась, пока я ходко шлепал тапками. Щелкнул задвижкой, потянул дверь на себя…
За порогом стояла Марина. В кокетливой шапочке, в полурасстегнутой дубленке, пропускавшей взгляд к свитерку, тускло сверкавшему люрексом, и к роскошным джинсикам, дразняще обтягивавшим стройные бедра.
— Маринка! — обрадовался я.
Девушка только улыбнуться успела — мои руки сграбастали ее и затащили в прихожку.
— Раздавишь! — засмеялась «Росита», болтая ногами. — Пусти! Ну, Ми-иша!
Весело скалясь, я ослабил хватку, и Марина соскользнула, цокнув каблучками об пол.
— Таскает тетку по всему подъезду… — проворчала она, снимая шапку и встряхивая иссиня-черной гривой.
— Нашлась тетка! — хмыкнул я. — Ты где пропадала?
— В Первомайске, — приуныла девушка, поправляя челку. — Служба, Мишенька! — она тут же заулыбалась, отчего на щечках заиграли ямочки: — Но и от нее бывает польза, в общем-то. Я у твоих прикрепленных узнала, что ты один дома! Вот и забежала…
Приняв Маринкину шубку, я тут же облапил ее владелицу.
— Ты ко мне пристаешь? — замурлыкала «Росита», податливо жмурясь.
— Да ты что? Как можно? — вздохнул я с нарочитой печалью. — Ритка меня тогда точно прибьет…
Девушка прижала мою голову к груди, пальцами ласково перебирая вихры.
— Будь я моложе, — проговорила она, — отбила бы тебя у этой красотки…
— Тоже мне, старушенция! — фыркнул я, вбирая носом волнующее тепло.
— Семь лет разницы, Мишенька! — вздохнула Марина. — Для женщины это очень много, в общем-то. В сорок три ты будешь в самом расцвете сил, а я… Сварливая бабка с вредными привычками! Миша… — голос ее дрогнул, опадая. — Я замуж выхожу.
— За Ершова?
Меня слегка позабавил укол ревности и то, как я напрягся. Воистину, мужчины и однолюбы — разные существа!
— За него… — Марина тревожно глянула в мои глаза. — Я хотела, чтобы ты об этом узнал первым. И от меня… Всё нормально?
— От и до! — сказал я очень убедительным тоном. — Мариночка… — мои руки притиснули девушку крепче. — Еще и переживаешь из-за меня? Ну, пре-елесть!
Пряча по-детски стесненную улыбку, «Росита» уложила голову мне на плечо.
— Григорий — добрый… Стал таким… И любит… — она бормотала, словно вторя сбивчивым мыслям. — Но ты все равно самый дорогой человек для меня! Я никогда не забуду всего, что было, и даже того, чего не было… А сколько времени? — девушка посмотрела на часы, надменно сеявшие секунды. — О-о… Мне пора, Мишенька!
— Служба? — грустно улыбнулся я.
— Ага… — вздохнула Марина. — Мы вылетаем ночью. В Вену. А оттуда… Я в Тель-Авив, а Грига — в Багдад.
— В Багдад? — насторожился я. — К Саддаму в гости?
— К Ахмеду Хасану аль-Бакру, — тонко улыбнулась «Росита». — Верхи затевают интересненькую многоходовочку… Ну, в подробности меня не посвящали. Так… — она неопределенно повертела изящной кистью. — Что-то услышала, что-то додумала… В общем-то, надо убрать с доски Хуссейна. Ой, ну всё, Мишенька! Побежала я!
— Даже не угостил тебя ничем, — огорченный, я подал ей дубленку. — Даже в дом, по-хорошему, не пригласил…
— Потом, как-нибудь!
Девушка оделась шустро, по-военному.
— Ох, ну что я за ворона! — запричитала она вдруг. — Чуть не забыла! — порывшись в карманах, Марина вытащила звякнувшие ключи. — Держи! Тут от квартиры, от гаража и от машины. Бери, бери! Пригодятся. Цветочки мои польешь…
