все стороны: внизу буковая роща, за ней тёмная полоса хвойника, ещё дальше зеленоватое марево крон, уходящее к горизонту. На севере гряда продолжалась, постепенно снижаясь.
Я огляделся по сторонам, но не нашёл ничего похожего на метку.
Пошёл по площадке, внимательно глядя под ноги. Два круга, потом три, на четвёртом кое-что заметил. Присел, провёл ладонью по мху на северном краю площадки. Под мхом обнаружил камень — плоский, вросший в землю, как тот, у входа в расщелину.
Я содрал мох. Пальцы сразу нащупали борозды.
Тот же символ — круг с тремя лучами под углом в сто двадцать градусов. Выбит глубоко, ровно, теми же ударами, что и первый — это однозначно, но почерк матёрого камнетёса одинаковый, и я склонялся к тому, что старик Наро работал один.
Рядом с кругом три параллельные насечки — короткие, вертикальные, выбитые чуть правее символа.
Я присел на корточки, разглядывая камень. Табличка номер тридцать два. Архив Наро. Глиняная пластинка с картографическими символами, которую изучал две недели назад при свете кристалла, ломая глаза над кривыми линиями и точками. Наро не писал текст, а рисовал маршрут. Точки — подобие стоянок. Линии похожи на переходы. И рядом с каждой точкой небольшие насечки.
Одна черта означает где-то два часа до следующей точки. Я проверял по расстоянию между расщелиной и первой меткой, примерно столько и вышло. Два часа бодрого хода, или час-полтора для Наро, который знал тропы.
Три черты означают три перехода, значит, полтора часа каждый, итого — четыре с половиной, может, пять часов.
На северо-запад.
Я провёл пальцем по насечкам. Камень шершавый, тёплый от утреннего солнца, пробившегося сквозь кроны. Там, на конце маршрута, Наро нашёл что-то, ради чего стоило выбивать метки на камнях, возвращаться, прокладывать путь. Не просто ещё один источник воды, а что-то куда большее.
Встал, огляделся ещё раз. Гряда на северо-западе снижалась, уходила в лес. Между камнями просматривалась тропа или скорее направление, по которому можно идти, не ломая ноги.
Обратно к расщелине я спустился быстрее, чем поднимался. Тарек уже ждал у входа, сидя на камне. На поясе висела связка из трёх рыбёшек — мокрых, ещё подрагивающих.
— Голец пожирнее, — сообщил он. — Дальняя заводь. Шестилапая не приходила — следов свежих нет, только старые, у водопоя, вчерашние.
— Нашёл, — сказал я.
Тарек поднял голову. Прочитал по моему лицу.
— Вторую метку?
— Да. Наверху, на площадке. Тот же символ и рядом три насечки.
— Насечки — это чего?
— Расстояние. Наро так обозначал переходы на своих табличках. Одна черта — примерно полтора часа ходу. Три черты — все четыре-пять часов на северо-запад.
Тарек молча перевёл взгляд на северо-запад. Лицо не изменилось, но желваки чуть напряглись.
— Лекарь.
— Знаю, что ты скажешь.
— Тогда скажу всё одно, чтобы вслух было. Мы два дня как опаздываем. Аскер нас уже оплакал. Варган на кровати раненый, и он единственный, кто стал бы нас искать — больше послать некого. Горт в лесу заплутает ещё до полудня, там и останется. Дрен хромой, Кирена одна стены латает. Понимаешь, к чему я?
— Понимаю.
— Ежели мы ещё один день тут проваландаемся, деревня решит, что мы сдохли. И жить станет по-другому, без тебя.
— Тарек…
— Я не закончил. — Он поднялся с камня, и в его голосе проступило что-то, чего раньше не было.
— Без тебя Горт лекарство не сварит. Без тебя плесень подохнет. Без тебя сердечный настой кончится, и ты… ну, сам понимаешь. Помрёшь. И деревня помрёт следом, когда Мор дойдёт, потому что не будет ни лекарства, ни Лекаря.
Он замолчал.
Я мог бы сказать: ты прав. Мог бы сказать: собираемся, идём домой. И это было бы разумно, безопасно, правильно.
Но перед глазами стоял камень с тремя лучами и три насечки рядом, а также строчка из таблички номер тридцать четыре: «У Мора нет лекарства. Есть только расстояние».
— Тарек, послушай.
Он ждал. Не перебивал.
— Колодец в деревне — глубокий горизонт. Пока чистый. Но Мор движется через корни, через грунтовые воды. Рано или поздно дойдёт и до нас. Может, через неделю. Может, через три дня. Когда колодец отравится, куда мы пойдём за водой?
— К ручью восточному.
— Который течёт по поверхности из леса, через корни. Заражённые корни.
Тарек промолчал.
— Источник в расщелине из скалы — не из грунта, не из корней. Мор не тронет камень. Это запасной колодец. А дальше по маршруту, может быть, ещё один. Или не колодец, а что-то, что Наро считал важнее воды.
— Что может быть важнее воды?
— Лекарство.
Тарек моргнул.
— Наро четырнадцать лет назад пережил Мор. Все умирали, а он выжил. Думаешь, он просто сидел в доме и ждал, пока пронесёт? Он искал. Ходил по этому маршруту, метил камни, записывал. У него был какой-то план.
— И что с того? — Тарек не сдавался, но в голосе появилась трещина. — План-то не сработал. Старик помер.
— Четырнадцать лет спустя и не от Мора — от старости и от нового Мора, до которого не дожил здоровым. А тогда, в прошлый раз, он выжил со всей деревней.
Тарек сунул большие пальцы за пояс. Рыба на боку покачивалась. Он думал.
— Сколько?
— Час. Идём по направлению насечек ровно час. Если ничего не найдём, то разворачиваемся. Бегом домой, без остановок.
— Час — это мало. Ты ж сказал, три перехода по полтора часа. Мы за час и до первой метки не дойдём.
— Если метки стоят на маршруте, то через час мы увидим хотя бы одну. Этого хватит, чтобы понять, куда ведёт тропа, и вернуться с картой в голове. Потом можно пойти снова, подготовленными, с едой и водой.
Тарек жевал губу. Смотрел на северо-запад, на лес, на снижающуюся гряду.
— Час, — повторил он. — Ежели через час — ничего, я тебя на плече потащу обратно. Без разговоров, Лекарь. Без «ещё пять минут» и «гляди, вон за тем деревом».
— Договорились.
— И ежели я скажу «стой», то стоим. Земля тут чудная, я вчера видел, как она меняется. Вонючая низина, лозы, тварь слепая. Не хочу узнавать, чего ещё тут водится.
— Принял.
Он кивнул, подхватил мешок и закинул на спину.
— Ну, пошли.
…
Мы шли по гряде, спустившись с площадки на северо-западный склон. Камни здесь мельче, утоплены в грунт, между ними проросла низкая трава.
Лес по обе стороны стоял спокойный. Буки, ольха, редкие ели. Птица пела где-то наверху, перекликаясь с другой. Ветер шевелил кроны, и полосы света ползали по земле, как живые существа.
На двадцать пятой минуте лес постепенно изменился,
