расставил над письменным столом — я видела. Наверное, и в Питер их с собой потом увёз. Хвастался, наверное, перед девчонками.
Наташа заглянула в стакан, сощурилась. Вскинула брови. Словно удивилась, что её стакан всё ещё пуст.
Я исправил это недоразумение.
Зайцева кивнула и сказала:
— Он мне сразу понравился. Высокий, стройный. Почти такого же роста, как и ты, Максим. У него тогда были такие забавные кучеряшки на висках. Как у барашка. Мы с ним потанцевали. Он погладил меня по спине, пошептал всякие глупости. Теперь он эти глупости шепчет другой девчонке. Рассказывает, какая она умница и красавица. Чем она лучше меня?
Зайцева вскинула на меня взгляд. Я дернул ногой — уронил стоявшую на полу бутылку. Та покатилась под мою кровать, уткнулась в стоявшую там сумку. Я краем глаза увидел своё отражение в оконном стекле. Только сейчас заметил, что за окном уже стемнело. Птицы замолчали — им на смену пришли голоса студентов и бренчание гитары.
— Максим, почему он выбрал её, а не меня? — спросила Наташа.
Она встряхнула стакан, едва не расплескала на столешницу его содержимое.
Зайцева нахмурилась и сказала:
— Чем она лучше меня?
Наташа решительно покачала головой.
— Она не красавица. Я знаю, какие девчонки вам нравятся. Та барышня совсем не такая. Совершенно точно. Она… она…
Зайцева взглянула поверх моей головы, точно в поисках подсказки. Щёлкнула пальцем.
— … Она… невзрачная. Такая… самая обыкновенная.
Наташа пожала плечами.
Опустила взгляд на моё лицо и сообщила:
— Я сегодня в поезде думала: чем она лучше? Почему он выбрал её, а не меня? Просто потому что она была рядом? Я ведь тоже приехала! Сразу же, как только смогла. Мы не виделись две недели. Я бы приезжала часто. Устроилась бы на работу, чтобы тратить деньги на билеты. Продавцом на рынке. Или официанткой. Я ведь говорила об этом. Ему. Почему он немножко не потерпел? Чем она его завлекла? Я бы потом в Питер перевелась — уговорила бы маму… и отчима, наверное.
Наташа задумчиво взглянула на столешницу. Сделала глоток из стакана, брезгливо скривила губы.
— Он ведь меня любил. Раньше. Я точно знаю.
Зайцева покачала головой.
Снова вскинула на меня глаза и спросила:
— Может… она лучше целуется?
Наташа замерла, в ожидании моего ответа.
Я развёл руками и сказал:
— Понятия не имею. Ни разу с ней не целовался. Честное слово.
— А с другими девчонками? Целовался?
Наташа не сводила с меня глаз.
Я кивнул.
— Бывало.
— Было такое, что девчонка целовалась отвратительно? — спросила Зайцева.
— Конечно.
— Ты ей об этом сказал?
— Нет, конечно.
— Почему?
Наташа указала на меня стаканом.
Я усмехнулся.
— Она бы расстроилась.
— Но ты же её всё равно бросил?
Я покачал оттопыренным вверх указательным пальцем.
Уточнил:
— Не бросил. Просто… не стал с ней встречаться.
— Она так и не узнала… почему это случилось?
— Ну… то была не единственная причина, — ответил я.
Наташа выпрямила спину, словно по команде «смирно». Снова отхлебнула из стакана, будто пила воду — не поморщилась. Сощурила глаза и посмотрела поверх моего плеча на окно.
— Вот вы какие… мальчишки, — произнесла она. — Молчаливые.
Наташа снова сфокусировала взгляд на моём лице и спросила:
— Как ты понял, что она целовалась плохо? Что она сделала не так?
Зайцева чуть склонила на бок голову.
Я пожал плечами.
— Хорошие или плохие поцелуи — это понятие относительное. Вкусовщина. Так же, как и книги. Они лично тебе либо нравятся, либо нет. Могут быть скучными или неприятными. Но опять же — для тебя.
— Та девчонка целовалась скучно или неприятно? — спросила Зайцева.
Я не заметил в Наташиных словах иронию.
Задумался.
— То был… неприятный поцелуй, — сообщил я. — Мне он совершенно не понравился. Я тогда сразу понял, что повторение не хочу.
— Но были и такие поцелуи, от которых у тебя срывало крышу? — спросила Зайцева.
Я хмыкнул и заверил:
— Крышу от поцелуев мне никогда не срывало.
— Что, ни один поцелуй не понравился?
Наташа недоверчиво повела бровями.
— Ну, почему же, — ответил я. — Были и неплохие. Так сказать… приятные и нескучные.
— Хм…
Зайцева заглянула в свой стакан, затем решительно опустошила его двумя большими глотками. Откашлялась. Тыльной стороной ладони провела по губам.
Посмотрела на меня и сказала:
— Максим, я, знаешь, о чем подумала?
Я покачал головой.
— Может, я тоже целуюсь скучно и неприятно? — спросила Зайцева. — Может… он не сразу это понял? Не с чем было сравнить. Но сообразил, когда случайно поцеловался с той девицей. Поэтому он меня и бросил? Я плохо целуюсь?
Наташа поставила стакан на столешницу.
Шмыгнула носом и сказала:
— Может ведь такое быть? Да?
Наташа склонилась над столешницей, точно попыталась лучше рассмотреть моё лицо.
Я выиграл себе время на обдумывание ответа поеданием задержавшегося на тарелке куска уже посохшей колбасы.
Зайцева настойчиво переспросила:
— Максим, такое может быть? Скажи.
— Может, конечно, — ответил я. — Но маловероятно.
— Может, — повторила Наташа. — Я так и подумала.
Она заглянула в свой стакан. Самостоятельно плеснула в него из бутылки «лекарство» и тут же выпила налитое: залпом.
Покачала головой.
Решительно посмотрела мне в глаза и заявила:
— Я должна знать точно! На будущее. Чтобы…
Наташа не договорила, вздохнула.
— Максим, — сказала она, — ты мне поможешь? Пожалуйста.
Я дёрнул плечами.
— Не вопрос. Что тебе от меня нужно?
Положил вилку на блюдце.
— Нужно, что бы ты меня поцеловал, — сказала Зайцева.
— Ты серьёзно?
Я не сдержал улыбку.
Наташа потрясла головой.
— Я… не так выразилась, — сказала она. — Нет. Это я тебя поцелую. Если ты разрешишь. А ты, Максим, мне ответишь: насколько это будет скучно и неприятно. Для меня это важно! Очень! Поможешь?
Зайцева склонилась над столом, накрыла тёплой ладонью мою руку.
Приблизила глаза к моему лицу и сказала:
— Максим, пожалуйста. Мне срочно необходима твоя консультация. Как профессионала. Ведь у тебя наверняка было много девчонок. Ты целовался тысячу раз! Больше мне обратиться не к кому.
Я посмотрел на крохотную родинку, которая притаилась у Зайцевой над верхней губой — раньше я её не замечал.
Наташа жалобно изогнула губы и повторила:
— Максим, пожалуйста!
Я почувствовал: ирония будет сейчас некстати. Закусил губу
