Глава 2. Адаптация
Следующие несколько месяцев пролетели в тумане адаптации. Золотая осень в лесу Дин сменилась первым снегом, а затем и весенней оттепелью. Мой первоначальный шок сменился фазой активного, почти лихорадочного изучения, которое началось с самого фундамента — с языка.
Хотя я-то знал и понимал английскую речь, говорить на ней полноценно в теле трехлетнего ребенка было невозможно. Да и соображений конспирации никто не отменял. Мой отец, видя, что я начал произносить первые слова, с энтузиазмом взялся за мое обучение. Он принес откуда-то старенькую, потрепанную азбуку с яркими картинками. Книжка, видимо, была обычной — магловской, со всеми этими стандартными «А — арбуз, Б — бабочка». Мы сидели у камина или у печки долгими осенними вечерами, и я, тыча своим непропорционально большим пальцем в картинки, заново учился говорить. Я был прилежным учеником.
Именно тогда я узнал наши имена. Он показывал на себя и говорил: «Ро-берт». Я повторял. Потом он показывал на меня: «Ру-бе-ус». И я повторял снова. Вскоре к этому добавилась и фамилия — Хагрид. Рубеус Хагрид. Это звучало странно, но я привыкал.
Постепенно, день за днем, туманная фигура «отца» обретала для меня четкие, живые черты, и я все лучше узнавал этого человека.
Роберт, Роб или даже Робин, что было сокращенными формами его полного имени, был настоящим живчиком, часто в движении. Ростом ниже среднего, с сухощавой, но жилистой и скорее поджарой фигурой, он казался сгустком энергии. Его густые темные волосы доходили до плеч. Дома он перехватывал их простой кожаной лентой, чтобы не мешали. Выходя на улицу, он менял ленту на широкополую шляпу с высокой тульей, которая, как я подозревал, должна была компенсировать его небольшой рост. Голос у него был неожиданно низкий, густой баритон, несколько не вязавшийся с его внешним видом.
Он почти постоянно, даже дома, ходил в невысоких кожаных сапогах. Как и вся его одежда — практичная, поношенная, преимущественно из кожи и темной шерсти — они всегда были идеально чистыми. Я ни разу не чувствовал неприятного запаха ни от него, ни от себя. Лишь позже я узнал, что волшебная одежда и обувь часто несут на себе чары комфорта и гигиены: они нейтрализуют пот и запахи, а в дорогих вариантах еще и очищаются сами.
У него была забавная привычка: он постоянно что-то теребил в руках или проверял содержимое своих многочисленных карманов, на которые, очевидно, были наложены чары расширения. Его карманы были бездонным складом всякой всячины — от обычных скоб, мотков проволоки и бечевки до волшебных самозатачивающихся инструментов и мешочков с какими-то порошками. При этом он обладал хорошей памятью и всегда точно знал, где что лежит.
Эта его дневная энергия сменялась вечерним умиротворением. После ужина он мог часами сидеть в старом кресле у камина, укрывшись пледом, или на кухне у печи, слушая огромное стационарное радио, которое умело ловить как волшебную, так и маггловские станции. Внешне он был простым егерем, но в эти тихие моменты я чувствовал в нем скрытую глубину и мудрость человека, который много видел и много думает.
Дом полностью соответствовал своему хозяину. Это была настоящая холостяцкая берлога: никакой показной красоты, цветов в вазах или изящных гардин на окнах. Из украшений — разве что ковры и шкуры на полу да простые, плотные шторы. Посуда у нас была однообразной и крепкой, без изысков. Стены украшали несколько анимированных пейзажей, пара колдофотографий в простых рамках, старые гобелены и карты леса. Все было подчинено не эстетике, а функции и удобству.
Когда с именами и вообще с базовой лексикой было покончено, он начал читать мне детские книги. Сначала простые сказки о говорящих животных, а потом и волшебные истории в том числе и из «Сказок барда Бидля». Ну да, классика английского магического эпоса. Я впитывал каждое слово, каждую деталь, и мой словарный запас рос не по дням, а по часам. Отец не мог нарадоваться моему прогрессу.
И как только я почувствовал себя достаточно уверенно в языке, я принял роль «почемучки». Этот образ стал моим главным инструментом для сбора информации. Под прикрытием детского любопытства я начал методично строить в своей голове полную картину мира.
— Папа, а мама… где она? — этот вопрос я задал с замиранием сердца.
Я видел невыразимую грусть в его глазах, когда он рассказывал о моей матери-великанше Фридвульфе, которая ушла, потому что «мир людей был для нее слишком мал».
Но в рассказе отца было слишком много недомолвок, слишком много осторожных пауз и уклончивых формулировок. Они заставляли меня задуматься о том, что скрывается за простым объяснением «мир людей был для неё слишком мал». Роберт говорил о Фридвульфе с грустью, это правда, но эта грусть была странной, сложной, смешанной с чем-то ещё — стыдом? Сожалением? Виной? Трудно было определить точно, потому что взрослые умеют прятать свои истинные чувства за масками социально приемлемых эмоций.
Я не понимал его отношения к матери. Любил ли он её? Были ли у них отношения вообще? Когда говорил о ней, в голосе звучало тепло, но и дистанция одновременно, словно она была важной частью прошлого, которое осталось позади, но не стало частью настоящего. Не было той горечи, которая бывает у людей, переживших болезненный разрыв, но не было и той ностальгии, которая характерна для тех, кто вспоминает утраченную любовь. Просто… факт. Женщина, с которой у него был ребёнок, которая ушла, потому что не могла жить в человеческом мире.
Но почему он делал из моего происхождения тайну? Почему не рассказывал подробно, как они встретились, как полюбили друг друга, почему решили завести ребёнка, зная, что смешанные браки между магами и великанами были редкостью и часто осуждались обеими сторонами? Что заставило их пойти на такой шаг? Или тут имело место нечто, отличающееся от привычных отношений?
Каждый раз, когда я пытался копнуть глубже, задать уточняющий вопрос, отец либо менял тему, либо давал такой расплывчатый ответ, что становилось ясно — он не хочет обсуждать детали. «Когда вырастешь, поймёшь», «Это сложно объяснить ребёнку», «Не все истории имеют простые ответы» — фразы, которые должны были удовлетворить детское любопытство, но вместо этого только усиливали подозрения, что за официальной версией скрывается что-то более тёмное, более сложное, более болезненное.
Тайна происхождения висела между нами невидимой стеной, и я чувствовал, что пока не узнаю правду, картина моей жизни, моей идентичности останется неполной, фрагментированной, с огромными белыми пятнами там, где должны быть ответы на самые
