словно и не было только что возле амбара нашего маленького тайного совета.
Глава 16
Утро началось с очередной перевязки Кирпича. Рана выглядела гораздо лучше. Нагноение еще наблюдалось, но уже не такое интенсивное. Да и сам Кирпич выглядел вполне себе презентабельно. Бледность ушла, голос окреп, а вместе с этим вернулись и его обычные наглость и хабальство. Однако на этот раз он обошелся почти без грубостей в мой адрес. Пара язвительных реплик для поддержания статуса — не в счет. И это можно было считать вполне ощутимым прогрессом. Кирпич начал воспринимать меня всерьез и проникаться, если не уважением, то хотя бы некоторым осознанием моей ценности.
Выпив до последней капли новую порцию укрепляющего отвара, он сухо кивнул, что-то неразборчиво пробормотал и ретировался из моей «приемной». Немного прибравшись, я поспешил следом. Опаздывать на утреннюю молитву — так себе идея. Можно в миг лишиться всех своих привилегий.
Завтрак состоял из небольшого куска хлеба и жидкой прогорклой каши. Быстро разделавшись со скудной порцией, я в очередной раз принялся мысленно перебирать список того, что необходимо для предстоящего дела.
Зола — у нас. Тим еще до общего подъема подсуетился, когда печь на кухне чистили. Вызвался сам ведро до кучи донести. Но по итогу немного скорректировал маршрут и первым делом заглянул за амбар.
Травы Мышь обещала принести после обеда, если же не выгорит, то самое позднее — к вечеру. Щелок начнем готовить, как только достанем емкость. Теперь самое слабое место — ведро. И этим предстояло заняться мне.
После завтрака и короткого отдыха воспитанников распределили по работам. Меня, как водится, отправили в канцелярию. Перед этим я успел перекинуться парой слов с Тимом, напомнив про поиск ведра по местным закуткам и помойкам. Мышь, тоскливо подцепив корыто с бельем, потянулась за прачкой. Костыль же, прихрамывая, поплелся к калитке, ведущей на улицу. Похоже, настоятель снова отправил его просить милостыню. А значит есть шанс, что Костыль успеет пообщаться с бочарами.
Канцелярия встретила меня уже знакомой, «уютной» атмосферой, где тишина прерывалась только шелестом бумаги, да скрипом пера. Писарь, завидев меня, недовольно буркнул:
— Садись, Лиска, переписывай вот это, да пошустрее. А то у меня глаз слезится.
Он сунул мне небольшую стопку бумаг и тут же исчез в направлении кладовки, чтобы, как он выразился, «плотно полечить глаз настойкой».
Насколько я мог судить по вчерашнему дню, это «лечение» должно было затянуться, как минимум, минут на сорок, а то и на час. Так что времени для того, что я задумал, должно хватить.
Мой план был прост до безобразия. Раз в месяц приют отправлял попечителям список текущих нужд. И как раз сегодня наступил срок очередного отчета. Никто и не заметит, если к общему перечню добавится одно деревянное ведро. Мне ли не знать. Ведь документ начисто переписывал лично я. Список был довольно внушительным. И я готов был биться об заклад, что не все указанное в нем пойдет на нужды приюта. Какая-то часть обязательно осядет в закромах настоятеля и его приближенных. И это была очень ценная информация. На будущее. А сейчас мне требовалось всего лишь одно старое ведро. И, чтобы его получить, оставалось уговорить кухарку отдать его мне, когда она получит новое.
Я бегло пробежался по бумагам, распределяя работу и откладывая то, что можно сделать чуть позже. Закончив с этим, я аккуратно сложил листы в две пачки, а затем поспешно встал из-за стола и направился на кухню.
Фрося в своем вечно заляпанном переднике как обычно материлась на медный котел, булькающий на большой печи. У ног кухарки стояло ведро с водой. Я сразу заметил, что сбоку неторопливо сочится тонкая струйка, растекаясь мутной лужицей на полу.
— Ох, чтоб тебя перекосило, калека ты ржавая, — прикрикнула она, переключившись с котла на ведро.
— Матушка Фрося, — вкрадчиво начал я, остановившись на пороге.
Она обернулась, уже готовая рявкнуть, но в последний момент узнала меня:
— А, это ты, Лис. Чего тебе?
— Настоятель попросил, — я почтительно опустил глаза, — чтобы я списки ветхого имущества составил. Для отчета. Благотворителям, говорит, надо знать текущие нужды приюта.
Фрося тут же смягчилась. Благотворители — это значит, что может и лишний мешок крупы перепасть.
— О как… — она вытерла руки о передник и подбоченилась. — Значит и мои окаянные посудины могут в этот самый список попасть?
— И ваши, матушка, — я кивнул. — Вот вы сами поглядите: у вас же ведро течет, пол мыть невозможно. Так ведь? Значит, его давно надо было списать и новое попросить. Но в этом деле без бумажки, знаете ли, никак. А бумажка-то у меня на столе лежит. Осталось только вписать туда то, что нужно.
Я многозначительно поднял брови. Фрося иронично усмехнулась, но при этом в глазах мелькнул неподдельный интерес.
— Да, течет, собака, — она зло пнула ведро. — Я уж неделю, как мучаюсь. Вчера Семену сказала, так он ржет: затыкай, мол, тряпкой, баба, у нас денег нет. А ты, значит, хочешь его в бумажку?
— Если не запишем, никто не узнает, что оно плохое, — мягко настоял я на своем. — А как узнают — может, господин благотворитель сжалится и пришлет еще пару новых. Вам легче, детям чище. Настоятель любит, когда вокруг порядок.
Фрося задумалась. Потом решительно кивнула:
— Эх, будь по-твоему! Значится, вот как запиши: ведро… — она замялась, — …деревянное, при кухне, с трещиной, воду совсем не держит.
— Понял. Так и напишу, — стараясь сохранять серьезный вид, кивнул я. — А когда… то есть, если батюшка позволит новое взять, старое куда денут?
Фрося махнула рукой:
— Да куда… На дрова, да и все. Или Семен нахапает — он все, что не прибито, к себе в сарай тащит, как сорока.
А вот этого нам не надо.
— А если я сам с ним разберусь, с ведром-то этим? Чтоб оно, так сказать, по дороге не потерялось. В дрова разберу, в печку подброшу. Настоятель будет знать, что все впрок пошло.
Фрося прищурилась.
— Чегой это ты за дрова-то взялся? Не твое ж дело вроде как.
Я невинно улыбнулся и, даже глазом не моргнув, выдал:
— Мне батюшка вот как сказал: «Следи, чтоб добро попусту не жгли, дерево гнилое в печь, железо — в список и на склад.» А если по дороге Семен стащит и потом
