class="p1">Оглянулся. Тот стоял в проходе, в расслабленной позе борца полутяжелого веса и в одной руке держал тяжелый гаечный ключ.
Инспектор, навязанный коричневой жабой, попятился и уперся спиной в стоящего в проходе Вову — в Вовин живот. Вова добродушно улыбнулся, положил ему на плечо ладонь, больше похожую на ковш экскаватора и радостно сказал:
— Я — Вова.
Ноги перестали держать нашего политически правильного инспектора, он почти рухнул на ближайшее сиденье и залепетал:
— Ну что вы так сразу все на меня, товарищи, я же с лучшими побуждениями, я же от всего сердца, от всей души. Нам вместе работать и жить тут, надо как-то сразу притираться, налаживать связи…
— Таки да, притираться надо, это вы в кои веки заметили правильно, — Иосиф Самуилович прошел к своему месту, сел на сиденье и, оглянувшись на Нагибина, добавил:
— Но связи хамством не укрепляются таки. Особенно, с теми людьми, у которых все нужные связи давно налажены.
И все, новенький притих.
— Михалыч, поехали, — попросил я водителя. — Из графика выбьемся.
Я прошел в отсек с кроватями и тут же вернулся обратно в салон. Присел рядом с Иосифом Самуиловичем и тихо спросил:
— Что случилось? Почему нет Зинаиды Ованесовны?
— Я с утра договорился, её на обследование положили. Она ругалась сильно, но я таки умею быть убедительным. Сказал, что война идет, и ей будет неудобно умереть на фронте от скачка давления, а не геройски от пули, — сообщил мне дядя Ёся.
— Умеешь ты убеждать женщин, — я хмыкнул. — И она согласилась?
— А куда ей деваться? — Иосиф Самуилович пожал плечами. — Я сказал, что если она умрет от давления или потому, что почки откажут, то мы все равно будем искать её Ашотика, и найдем. Он нас спросит: «А где таки моя мама?» — и что мы ему на это ответим?
В наш разговор влез Нагибин:
— Это вы, я так понимаю, сценку для концерта репетируете? Браво, браво! У вас есть талант. Я, знаете ли, завзятый театрал. Ни одной премьеры не пропускал, и в Большом, и во МХАТе, и в Вахтанговском театре…
— Давай сразу расставим точки над «И». Вы — Юрий Маркович Нагибин, спортсмен, человек здоровый физически. Но почему-то вас в военкомате не взяли в Красную армию по причине слабого здоровья…
— У меня мерцательная аритмия, — тут же вставил Нагибин.
— Попрошу не перебивать меня, — сказал холодно, в голосе зазвучала сталь. — Дальше вы, благодаря протекции своего тестя, и не только, устраиваетесь в Главполитуправление.
— Это гнусные слухи, — возразил Нагибин, но глазки его забегали. — Не знаю, кто вам подбрасывает такую информацию, но это гнусная ложь. Я писатель, я член Союза советских писателей!
— Таки не надо тогда делать всем нервы и вести себя как просто член, — едко усмехнувшись, ответил ему Иосиф Самуилович.
— Вы сюда посланы инспектировать деятельность нашей агитбригады. Как я понимаю, с подачи некоего высокопоставленного лица. И как я понимаю, это «лицо» не сообщило вам, что мы даем концерты на линии фронта? — я, сидя в полоборота, смотрел в лицо Нагибина.
В его глазах появилось загнанное выражение, рот приоткрылся, брови приподнялись.
— Как на линии фронта? — проблеял он. — Мне сказали. Что вы ездите по тыловым районам…
— Мы едем в Наро-Фоминск, где еще продолжаются бои. Стреляют, знаете ли. Недавно немцы контратаковали. Дорогу перерезали. Может, пока не поздно, сойдете с автобуса? — предложил ему вполне нормальный выход из неприятной для всех ситуации. — Можете даже на нас свалить вину, мол, не дождались, уехали без вас. Хотя, что я предлагаю, вы и так свалите.
Нагибин крепко задумался. Казалось, что даже слышно, как скрипят шестеренки в его голове.
— Нет, знаете ли, двум смертям не бывать, а одной не миновать! Я еду с вами!
— Таки новый мальчик не только немножко мудак, он таки еще и немножко позер? — заметил дядя Ёся. — А сказать, что с командировочным удостоверением тебя примет первый же патруль и проводит в комендатуру для выяснения обстоятельств, это слишком для тебя сложно?
Нагибин сник. Иосиф Самуилович повернулся к окну и закрыл глаза. Я пересел на свободное сиденье, подальше от нового члена нашей агитбригады.
Юрий Нагибин до перестройки был частой причиной споров с моим тестем. Тесть не понимал, почему мне не нравятся рассказы и повести этого писателя.
— Есть в его текста какая-то скрытая мерзость, — говорил я. — Что-то подленькое.
— Ну почему ты так? Вот его «Чистые пруды», «Школьный альбом» — отличные же произведения! А «Мой первый друг, мой друг бесценный»? Что уж говорить о повести «Переулки моего детства»? Это вообще шедевр!
Да, он писал отличные сценарии, по которым сняты прекрасные фильмы: тот же «Председатель», «Виват, гардемарины», «Директор» — да много. После перестройки, когда стало можно и модно ругать Светскую власть, да и вообще все Советское, из Нагибина полилось такое дерьмо, что не вышептать — просто отборное. Тесть, прочитав «Золотую мою тещу», и потом изданные позже дневники Нагибина, долго плевался.
— Ты был прав, — говорил он. — Гнилой человек. И как он такие правильные книги смог написать?
Вспомнив об этом, я тут же вспомнил, как совсем недавно заметил Иосиф Самуилович, кстати, очень верно, что талант и носитель таланта — это не одно и то же.
В писательской и вообще в творческой среде Нагибин в будущем прославится тем, что ему набил морду Шукшин. А еще долгое время будет ходить в творческих кругах байка о том, как этот хмырь хотел соблазнить свою тещу — жену Лихачева, директора автозавода «ЗИЛ». Как ввалился к ней голый, как на глазах опешившей женщины следом в комнату влетел сам Лихачов с пистолетом в руке. Нагибин выпрыгнул в окно со второго этажа — все так же голый. А разъяренный муж стрелял ему вслед. Говорили даже, что попал таки в мягкое место, но когда спрашивали Нагибина об этом прямо, тот уходил от ответа, но машинально потирал ягодицу.
Он уже сейчас очень выгодно женат на падчерице профессора МГУ, будущего академика Валентина Асмуса. Потом женится на дочери Лихачова и очень грамотно «монетизирует» связи тестя. Третьей женой станет племянница заслуженного артиста Старковского, но — параллельно — Нагибин будет жить с Адой Паратовой, которую так же будет звать женой. Дальше — знаменитая Белла
