коснулся лбом темной, замызганной доски пола, позволяя боли немного усилиться. Это всегда помогало сосредоточиться на глубинных вещах. Где-то в тени сознания, как пугливый зверек, жался тот, чье место я занял.
— Лис, — мысленно позвал я. Без приказа, без магического нажима. Легко и ненавязчиво. Как человек зовет хорошего знакомого.
Сначала — тишина. Потом, на самом краю, шорох. Образ: быстрые ноги, скользящие по мокрой мостовой. Темный двор. Свист. Рука, ловко ныряющая в чужой карман. Смех. И тут же — крик. Хруст. Удар в бок. Черная боль. И отчаянная, звериная мысль: «Не-ет! Не сдохну! Лис не сда…»
Оборвалось.
Он был слаб. Слишком слаб, чтобы выдержать удар печати Феникса, от которого я — подготовленный к эфирным нагрузкам опытный маг — лишь на время потерял сознание. Душа Лиса только что оторвалась от тела и ушла. Почти вся. Оставив после себя лишь тонкий отпечаток — набор привычек, инстинктов, несколько самых свежих воспоминаний. Бессистемных, но… полезных.
Я позволил этим обрывкам скользнуть ко мне. Аккуратно, не смешивая их с собой, не пытаясь стать Лисом. А всего лишь стараясь понять, как он жил, с кем говорил, кого боялся.
Картинки пошли одна за другой.
Сырая улочка у Обводного канала. Вывеска: «Благотворительное заведение святого Никодима для обездоленных детей». В народе — просто «Никодимовская яма». Монахи в выцветших рясах, смотрители с палками, кухарка с глазами-щелочками, в которых отражалось снисходительное презрение ко всем сиротам.
И еще — лица детей.
Тощая девчонка с затравленным взглядом и густой русой челкой, вечно заправленной за ухо — Мышь. Потому что может протиснуться в любую щель. Парень помладше, хромой, с самодельной клюкой — Костыль. Еще один, с громким хриплым голосом и рваной ухмылкой — Тим. Несколько старших, уже почти взрослых, тянущихся к городским шайкам. И он — Лис. Русая пакля волос, серые глаза с прищуром и привычка все время считать: шаги, удары, куски хлеба.
Он зарабатывал для себя. И для некоторых других. Карманы на Сенной, яблоки с лотков, куски хлеба с барских столов, если повезет проскользнуть на кухню богатого дома вместе с носильщиком. Иногда — передача писем, не слишком законных. Впрочем, приюту до этого особого дела не было, пока часть добычи оседала в кармане надзирателя.
Надзирателя звали Семен Филаретович, но для всех он был просто Семен. Или, шепотом, — Гаденыш. Когда никто из взрослых не слышал.
Я открыл глаза.
Мимо, стараясь не смотреть в мою сторону, протащилась чахоточная фигурка — один из младшеньких, то ли Петька, то ли Васька: у Лиса в воспоминаниях такие путались. Потом в дальнем углу кто-то тихо заскулил во сне. Вонь от котла усилилась — значит, скоро будут разливать баланду. Живот отозвался пустой, глухой болью.
Я медленно перевернулся на спину, стараясь не застонать. Доски уперлись в лопатки. Где-то над головой из щелей пробивались тонкие струйки света — утро понемногу набирало силу. Я пригляделся повнимательней. По углу луча определил местонахождение приюта: примерно юго-запад. Значит… Если я правильно помню план Петербурга, приют Никодима должен находиться где-то в районе Обводного, ближе к Нарвской заставе. Там фабрики, заводы, дешевые трущобы. И… множество мест, где можно затеряться. А также добыть то, что мне нужно.
Империя построила целый подземный пласт, на котором держится ее благополучие. Уголь, руда, рабочие руки. Я собирался использовать этот пласт как стартовую площадку.
Тем временем Петербург просыпался и начинал жить своей обычной жизнью: маги, министры, дирижабли, каналы… и приют, где четверть детей умрет зимой от холода и чахотки, а остальные уйдут в никуда, растворившись в подворотнях, фабриках и рудниках.
Систему нельзя починить, не заглянув под обшивку. Император сам швырнул меня сюда. Благодарить его за это я не собирался — но использовать подарок намеревался до последней крошки.
Для начала — выжить.
Я снова втянул в себя воздух, на этот раз чуть глубже, чем до этого. Выдыхая, осторожно, по капле, направил эту струйку вместе с теми жалкими остатками эфира, что крутились в помещении, в простейшее, почти детское упражнение: стабилизация дыхания, снятие поверхностного спазма.
Когда-то я показывал его студентам-первокурсникам, которые после первых же опытов с эфиром выбегали из лаборатории зеленые, с головной болью и металлическим привкусом во рту. Тогда это казалось такой пустяковиной.
Сейчас — было жизненно важно.
Баланс на лезвии ножа: дать легким чуть больше пространства, но не спровоцировать кровотечение в поврежденных тканях. Я ощущал свои внутренности лучше, чем некогда чувствовал сложнейшие механизмы. Тело — тоже машина. Гораздо более капризная, но подчиняющаяся тем же принципам.
Пять вдохов. Пять выдохов. Пот выступил на лбу. Вкус ржавчины во рту стал чуть менее навязчивым. Хрип — немного тише. Хорошо. Больше пока не стоит — слишком мало ресурсов.
С улицы донесся звон колокола — глухой, надрывный. Время вставать на молитву. Для некоторых — в прямом смысле: детей сгоняли в общую комнату, заставляли брякаться коленями на холодный пол, пока монах бубнил над ними свои заученные фразы.
Я двинул пальцами — сначала правой рукой, потом левой. Работа с мелкой моторикой давалась тяжело: суставы ныли, каждая кость протестовала. Но пальцы слушались. Уже неплохо.
— Эй, Лис… Ты живой? — раздался справа тихий шепот.
Я повернул голову.
В полутьме, прижавшись к стене, сидела Мышь. Та самая, из чужих воспоминаний. Но вживую на нее вообще без слез нельзя было смотреть. Слишком худое лицо, костлявое тело и огромные голодные глаза. Однако взгляд цепкий, внимательный. Она боялась. Но любопытство пересилило страх.
— Как видишь, — прохрипел я. Голос все еще звенел неестественно высоко, но в нем уже появилась знакомая хрипотца — дань долгим лабораторным ночам с кислотными парами. В таком теле это звучало весьма необычно.
Мышь скривилась.
— Семен сегодня злой, — прошептала она. — Барынина кухарка вечером к смотрителю ходила. Жаловалась. Сказала, что, если еще раз кто залезет, батюшка-настоятель сам придет. Настоятель, Лис! Ты что, вообще, дурной, что ли?
По обрывкам памяти я знал: настоятель — фигура серьезная. Не просто монах, а маг третьей ступени с лицензией Синклита на «духовно-попечительскую деятельность». Здесь это означало, что он имеет право применять к детям простейшие внушения, обереги… и кое-какие карательные практики.
— Не крал я, — выдохнул я. И, сам себе удивившись, добавил: — В этот раз.
Мышь фыркнула, но глаза у нее ненадолго потеплели.
— Все ты врешь, — сказала она без особой злости. — Ты всегда врешь. Поэтому и Лис.
Вежливый комплимент. В моей прошлой жизни лучшие дипломаты
