Империи добивались такого прозвища годами.
— Скажи лучше, — я приподнялся на локте, заставляя себя не морщиться, — где Костыль?
Она насторожилась.
— А тебе што? — в голосе прозвучала привычная настороженность. В приюте любой интерес к другому ребенку почти наверняка сулил ему неприятности.
— Ничего, — с напускным равнодушием отозвался я. — Дело есть. Но не сейчас. Скажи только: он жив? Семен его не трогал?
На лице Мыши промелькнуло что-то, похожее на уважение.
— Костыль на чердаке ночевал, — ответила она после паузы. — Сказал, что не дурак под руку Семену лезть, пока он тобой занят.
Я кивнул. Значит, в этой стае все-таки есть крупицы разума. Судя по воспоминаниям Лиса, мы с Костылем вчера вдвоем на дело пошли. Он на шухере стоял. Потом, видимо, смекнул, что после истории с хлебом надзирателю нужно выпустить пар. Подумаешь, один Лис с тяжелыми побоями — обычное дело. А если бы рядом с ним болтался еще и хромой — досталось бы обоим.
— Ладно, — сказал я. — Не суйся ко мне пока. Пусть Семен думает, что я еще полумертвый.
— А ты… не полумертвый? — искренне удивилась Мышь.
Я позволил себе тонкую, почти невидимую улыбку.
— Нет, — ответил я. — Я очень даже живой.
Она поежилась от этого тона — нутром почуяла что-то странное, непривычное — и тихо, по-мышиному, ускользнула в дальний угол.
Оставшись один, я вновь на мгновение прикрыл глаза.
Итак. У меня: исхудавшее подростковое тело с набором повреждений средней тяжести, примитивная чуйка к эфиру, приют на городской окраине, грозящий в любой момент превратиться в тюрьму, и целый мир за стенами, в котором я официально числюсь мертвым.
Неплохой стартовый капитал для дальнейшего роста.
***
Для начала мне требовалась лаборатория.
Не эфирные конденсаторы, не кристаллические матрицы и не серебряные реторты с гравировкой фамильного герба — а миска, огонь и хотя бы три вещества, которые можно заставить вести себя согласованно друг с другом.
В приюте с этим было туго.
Когда нас согнали на молитву, я покорно поплелся вместе со всеми, чуть прихрамывая. Легко сутулиться, чуть сильнее выдыхать на каждом шаге — и окружающие тут же решат: «ну да, едва живой, такого лучше не замечать». Правильно подобранные маски умеют работать в любом возрасте.
Общая комната была такая же серая, как и все в этом месте: голые стены, блеклый образок на передней стене — иконостас бедности и равнодушия. Дети становились рядами, шмыгая носами. Я опустился на колени аккуратно, инстинктивно подбирая позу, при которой ребра меньше всего протестовали.
Настоятель действительно пришел.
Высокий, прямой, как палка, в выцветшей рясе, на которой проглядывали следы старых, дешевых чар, смотревшихся довольно неприглядно, будто засохшие пятна воска. Лицо узкое, под глазами — тени, взгляд цепкий и колючий. Маг третьей ступени. Значит, не дурак. Но и не гений. Таких я видел сотни.
Он прошел вдоль рядов, рассеянно осеняя детей крестом. Эфир вокруг него дрожал, как горячий воздух над каменкой. Привычные молитвенные формулы, обереги от простуды и нечистой силы, легкие подавители чужой воли.
Я машинально оценил рисунок рунной сетки, которой он был опоясан. Примитив. Зато надежно и дешево. Империя любила такие решения, когда дело касалось низших слоев.
Когда его тень упала на меня, я опустил взгляд чуть ниже, чем того требовал этикет даже в приюте. Не раболепие, а усталость. Взрослые лучше всего реагируют на усталость: она их не раздражает, а льстит — значит, дитя ломается, как «и должно».
— Этот… — голос настоятеля был сухой, как старый пергамент. — Жив?
Семена рядом не было, но какой-то помощник в сером подпоясанном кафтане торопливо закивал:
— Жив, батюшка. Урок понял.
Настоятель задержал на мне взгляд. Я очень аккуратно позволил себе чуть резче выдохнуть — легкий хрип, еле заметная дрожь плеч.
Он всмотрелся внимательнее. Я почувствовал, как его сознание нащупывает в эфире мой отпечаток — проверяет, не растет ли в приюте что-нибудь лишнее: несанкционированный дар, стихийный прорыв, подселенец.
Девятая печать Феникса тихо шевельнулась где-то в глубине, как огромная птица, пригибающая крылья, скрываясь от чужого взора. Я не стал препятствовать осмотру — наоборот, позволил верхнему слою собственной ауры провалиться, стать тоньше, прозрачнее. Пусть видит: измученный подросток, чуть повышенная чувствительность к эфиру, никакого оформленного дара.
Настоятель нахмурился, но, похоже, остался удовлетворен.
— Молись усерднее, дитя, — произнес он дежурной фразой. — Господь терпел — и нам велел.
Я с трудом удержался от комментария, вспоминая, как «терпели» его коллеги, когда Император даровал им новые кафедры и привилегии в обмен на лояльность. Однако сейчас не время для богословских споров.
Пускай считает меня смирившимся. Это будет моя главная защита.
Молитва тянулась, как кисель. Я едва слушал слова, занятый куда более важным делом: инвентаризацией происходящего.
Запахи. Звуки. Ощущения.
От детей шел тяжелый дух пота, плесени, затхлых одеял, дешевой перловки. У кого-то на воротнике засохла зеленая полоска — значит, в местной жалкой стряпне есть хотя бы капуста. В котле с бульоном плавали редкие кусочки серого жира — не сливочное масло, конечно, но животный жир уже сам по себе ценность.
От стен несло сыростью. В пыльных щелях проглядывали остатки старого известкового раствора. Из окна тянуло дымом — явственно угольным. Значит, где-то во дворе есть куча шлака, золы, возможно, недогоревшие угли.
Кухарка, протискивающаяся между столами в дальнем конце комнаты, несла большую кастрюлю — остатки вчерашнего ужина. Я принюхался внимательнее. Капуста, брюква, немного луковой шелухи, старый черствый хлеб, разваренный до неузнаваемости. Очень слабый запах уксуса — или это уже прокисший рассол?
Уксус мне был нужен.
Молитва закончилась, дети повалили к котлу. Мне выдали миску с тем же благодатным пойлом, что и всем. Я съел ровно половину. Вторая половина отправится в дело.
— Ты чего? — Мышь уставилась на меня, как на сумасшедшего. У самой миска была вылизана до блеска. — Сдурел? Там же еще… кусочки есть.
— Потом доем, — ответил я и, не вдаваясь в объяснения, медленно поднялся. Ноги подрагивали, но держали.
В углу, за бочкой с водой, я приметил кривобокий глиняный горшок с треснувшим краем. Идеально. В приюте любые бесхозные предметы ничейные, пока на них кто-то не наложит лапу. Я подошел, не торопясь, взял горшок так, словно всегда им пользовался, и заглянул внутрь — чисто. Удовлетворенно хмыкнув, я перелил в него остатки своей похлебки.
Мышь тут же нарисовалась рядом.
— Ты чего делаешь, Лис?
