— Вас направил ко мне мой адъютант? Парнишка лет тринадцати, с тёмно-русыми волосами и с горящими глазами? — поинтересовался я.
— О нет, это не Александр.
Я удивлённо нахмурил брови. Откуда он знает про Меньшикова?
— Поверьте, вашего адъютанта в Немецкой слободе знают многие. Он и раньше торговал там прожоками… пирожками. А ещё он чуть было не продал мне полудохлую кобылу по цене четырёхлетнего выученного жеребца. О нём слагают весёлые истории, — поражал меня француз.
Ай да Меньшиков, ай да сукин сын! Или не все знают в Немецкой слободе Александра, а вот этот француз знаком с моим окружением? Подозрение начало поселяться у меня в голове, но я его отринул. Правда, это уже какая-то паранойя — видеть во всех и в каждом собственных врагов.
Ну не может же весь мир крутиться вокруг меня, и сейчас в мой дом прийти вполне известная личность в Немецкой слободе, чтобы что? Убить? Послание от иезуитов? Так Иннокентий должен был предупредить, если иезуиты вновь польстятся мне пакостить.
— Так что скажете? Деньги только вперёд. И сразу за три занятия. Причём из-за тех сведений, которые я вам предоставлю. Не ждите сегодня секундантов от господина Лефорта, он пытается убедить государя стать его секундантом. Но вряд ли это получится. А вот только завтра он пришлёт к вам кого-нибудь договариваться. И у вас всего есть пять дней, чтобы освоить ту науку, которую я знаю в совершенстве, — сказал француз.
Просил он, действительно, не много, а невообразимо много.
— Разве для вас двадцать рублей за одно занятие — это сильно большая сумма? В Немецкой слободе я уже знаю, кто способен стать самым богатым человеком в России. Ведь у вас работают голландцы на двух мельницах, которые становятся серьёзными конкурентами для слободских мельниц. У вас два кирпичных завода, у вас очень продуктивное сельское хозяйство…
— А не слишком ли вы много обо мне знаете? — спросил я и прищурил брови, разглядывая своего собеседника, не упустил ли я чего.
— Но должен же я знать, насколько может быть платёжеспособен человек, которого я буду учить своему тайному великому искусству побеждать в любой схватке, — казалось, спокойно и без оговорок сказал француз.
Но это не так. Он явно нервничал и пытался от меня это скрыть. Но ведь нервничать он может уже потому, что предложил огромную сумму, и я могу сейчас отказаться. А только несколько занятий, когда за каждое платить двадцать рублей, — стоимость трех добрых коров, еще и свиньи в придачу, сделают его уж точно не бедным человеком даже в Немецкой слободе, где цены бывают немного повыше, чем в Москве.
— Что ж, я готов оплатить первое занятие. Как вы понимаете, если сочту, что ваша наука действительно такая великая, как вы это говорите, то я возьму и другие занятия, — принял я решение.
Заинтриговал, чертяка.
С другой стороны, почему бы и нет? Ведь я, пусть и так дорого, но ведь вкладываюсь не во что иное, а в самого себя. Буду становиться сильнее, профессиональнее, и тем самым равных мне не будет во всей России, а может быть, и добьюсь того, что стану знаменит своим искусством фехтования и за рубежом.
— Прямо сейчас! — сказал француз, настороженно улыбаясь. — Чего же ждать?
Ну и ладно. А я всё думал, где мне раздобыть нормального спарринг-партнёра для того, чтобы хорошенько подготовиться к дуэли. Она, конечно, и будет в какой-то защитной экипировке, но то, что мой противник обязательно возжелает пустить мне кровь, а то, может, и перерезать какую жилу на шее или на руке, в бёдрах — это факт. И от этого, между прочим, можно и умереть.
Француз настаивал на том, чтобы мы занимались где-нибудь в тайном месте, чтобы точно никто не видел его сакральных действий, таких ударов и выпадов, о которых не знает никто. Я уже начинал было смеяться с этой самонадеянности, предполагая, что передо мной никто иной, как мошенник. Но было забавно всё-таки начать занятия.
Как только мы начнём фехтовать, то обязательно я пойму: действительно ли профессионал передо мной или выскочка. Если второй вариант и авантюрист пробует за дорого продать дешёвку, то я и деньги заберу, и прикажу его выпороть на конюшне.
Зашли за терем, прошли метров двести в лес, где была полянка, на которой я периодически отрабатывал различные техники, чтобы слуги и другие не подозревали во мне сумасшедшего. Ведь в этом случае можно по-разному подёргать ногами, руками, представить противника, устроить бой с тенью, пофантазировать, как будет противник противодействовать. А без этого, как потом и без апробации приёмов на живом противнике, невозможно познавать искусство военно-прикладного фехтования. Или же создавать его с нуля.
Стали в стойку. Шпаги были самые что ни на есть настоящие, но на них надевались специальные чехлы, которые не позволяли колоть и подрезать. Деревянные футляры.
Неожиданно француз сделал два уверенных шага в мою сторону. Я стоял в стойке, он посмотрел на меня совершенно другим взглядом, диким, звериным.
— Ты унизил моего короля. Ты умрёшь! — сказал на чистом русском языке француз, тут же сдёргивая чехол со своей шпаги и устремляясь в бой…
Первая мысль — бежать. Зачем ввязываться в драку с этим французом? Но он уже наседал, уже пытался нанести первый удар, и мне нужно было, как минимум, развернуться и начать свой побег, потратить на это секунду, может полторы, что для опытного фехтовальщика — вечность.
— Да кто ты такой? Давай поговорим! — сказал я, уже прекрасно догадываясь, с кем имею дело.
Предполагал, что мой противник окажется словоохотливым и поэтому начнёт болтать, сбивая себе дыхание, замедляя атаки. Но нет: он был молчалив, он уже сказал своё слово, определил, ради кого сейчас хочет убить меня, ну и во имя чего подвергает свою жизнь опасности.
— Бах, бах! — неподалёку от того места, где мы скрестили шпаги с французом, раздались выстрелы.
Он обернулся. В глазах француза промелькнуло понимание ситуации, а также горечь и обида, так как не последовало поддержки, которая сейчас обнаружена моей охраной. Значит, бандиты в самое ближайшее время будут частью уничтожены, кого-то обязательно возьмут в плен.
Даже улыбнулся — посчитал, что очень неплохая встряска для всех бойцов, которые сейчас тренируются в усадьбе и рядом с ней. Вот она — опасность рядом. Значит нужно быть бдительными и верить тем «страшилкам», что их командиры рассказывают.
А какая встряска получается для меня!
Короткая пауза, вызванная особым интересом француза к происходящему вокруг, дала возможность мне также снять защитный чехол со своей шпаги. Бежать? Вот теперь точно нет. Бегущий генерал… это просто смешно и одновременно страшно для подчиненных.
Был соблазн атаковать противника и без остроты клинка. Вроде бы отвернувшись, но француз явно контролировал ситуацию: боковым зрением отслеживал мои действия, вынуждая на атаку… Ну а если противник чего-то ждёт, то нужно бы его разочаровать.
Ждал и я — ничего не предпринимал. Не особо было желание проявлять героизм. Сегодня я какой-то не особо героический, сугубо прагматик. Поэтому время играет на меня. И скоро уже должны будут появиться на поляне мои телохранители, которые быстро решат вопрос.
— Так почему ты молчишь? Почему ты на меня нападаешь? — говорил я, не оставляя всё же попыток разговорить француза.
Но вместо этого получил новую атаку. Решительно, приставными шагами опытного фехтовальщика, на полусогнутых, противник пошёл в атаку.
Он пытается ударить справа — я парирую. Он делает выпад, стремясь меня уколоть, — я делаю шаг влево, пропускаю шпагу, подбиваю её, уже думаю проводить контратаку. Неожиданно француз готов не только к моей контратаке, но и сам становится столь неудобно для меня, боком, что планы на мои ответные действия вдруг оказываются неактуальными.
Француз показывает, что будет наносить удар сверху, резко меняет направление, и я успеваю подставить шпагу и немного отвести его клинок, который устремляется мне в грудь. С неожиданной резвостью француз лишь доворачивает кистью — и клинок уже полосанул меня по бедру.
