Прислушался к собственным ощущениям. Нет, я не испытывал к этому ребёнку никакого пренебрежения или отвращения. Может быть, я себя уговорил, а может, и сразу проникся этим дитём, но я его воспринимал откровенно, без каких-либо оговорок, как собственного сына. И никому ни при каких обстоятельствах я бы его возвращать не стал.
К моему удивлению, никто и не просит возвращать. Ждал я, чтобы Сапеги отписались хотя бы, прислали своих гонцов, чтобы вернули им ребёнка. Ждал я и того, что поднимется скандал, и Речь Посполитая начнёт говорить о том, что я украл какого-то ребёнка, этот ребёнок окажется ещё и знатным, с родителями, которые будут горькими слезами рыдать и стремиться на аудиенцию к польскому королю, чтобы тот навёл порядок и вернул им дитя.
Ведь это напрашивалось, как результат иезуитской многоходовой интриги. Но… тишина. И это напрягало. И всё-таки в этой истории было очень много странностей, которые пока что мне не под силу понять. Словно бы мне подсунули этого ребёнка… но зачем?
А ещё была практически полная тишина относительно иезуитов. Единственное, что мне удалось узнать: по Москве уже расползлись слухи, что кто-то из иезуитов в Пинске был застрелен. Причем из штуцера. И, мол, могут прийти люди, которые потребуют плату за эту работу. Я же обещал заплатить звонкой монетой. И ведь заплачу. Куда деваться? И пусть это племя вырежут под корень, я еще фейерверки устрою по случаю.
Конечно, иезуиты в том молодцы, что занимаются образованием. Но ведь нужно понимать, а они это осознают отчётливо, что образование — это та мягкая сила, которая может быть намного сильнее, чем грубая. И никакой пользы от ордена иезуитов в России не будет. Если, конечно, мы сами будем обращать внимание на образование и, не жалея средств и времени, налаживать собственную систему.
Я поцеловал Алексея Егоровича, потом подошёл к своему биологическому сыну, Петру Егоровичу. А вот этот мог вырасти вылитым мной. И нос такой же, как и у меня, глаза… и взгляд… Ну или мне это всё кажется.
Не прошло десяти минут, как комнату освободили от детских вещей, каких-то погремушек. Дети будут спать в соседней комнате, проход в которую был с нашей спальней, так что можно сказать, что мы всё равно оставались жить в одной квартире.
Я посмотрел в глаза своей любимой женщины.
— Люблю этот твой взгляд, — сказала она, начиная скидывать с себя одежду.
Какова бестия! Видел я разных женщин, в том числе и тех, которые были готовы лечь со мной в столице Австрии, в Вене. Разных подкладывать пытались мне. Но не было таких красавиц, таких желанных.
Хотя, может, кто-то, например, мой брат Степан, и стал бы возражать, считая, что Аннушка излишне худа, но вот как по мне… истинная красотка.
— Ты упражняешься? — спросил я, рассматривая, казалось бы, идеальное тело своей жены.
— А этой ночью даже и не заметил, — игриво сказала Анна, вставая на носочки и начиная крутиться, демонстрируя всю себя.
Невольно сглотнул слюну. Точёная, стройная, с немалыми, но упругими женскими прелестями… А ещё эти распущенные волосы, спадающие до груди и ниже. Они немного прикрывали многие особо любимые части тела Аннушки, но когда она крутилась, развивались волосы, приоткрывалось чуть больше красоты… Разве я мог устоять перед этим?
Резким движением приблизился к Анне, тут же развернул к себе спиной, нагибая. Она упёрлась локотками в стол и стала ожидать, пока я судорожно, путаясь в шнурках и ремне, раздевался.
Страсть… Когда она есть, то неважно, сколько времени прошло от начала до завершения акта любви. Страсть… При её наличии многое неважно, неловкость или нелепость всегда скрашивается и нивелируется эмоциями.
Скоро я развернул свою жену, усадил её на стол и… Выпишу премию тому, кто этот стол делал. Он был идеален: крепкий, не шатался, даже от моих страстных и сильных движений. Отлично отполирован, Аннушка не усадила себе в ягодицы ни одной занозы. А ещё стол был идеальной высоты, словно бы создан для того, чтобы на нём творили грех.
Но разве есть грех в том, что муж любит свою жену? Разве не для этого люди придумали брачные узы?
Скоро мы переместились на кровать. А вот её стоило бы немного укрепить, потому как в какой-то момент стало поскрипывать. Впрочем, стоны и вздохи Анны, как и мои собственные, скоро уже не позволяли различать скрипучесть кровати.
А после мы взялись за руки и просто лежали, наслаждаясь моментом. Анна закинула на меня свою ногу, а щекой прижалась к груди.
— Только не рассказывай мне ничего, с кем у тебя было на войне, — вдруг и неожиданно сказала Анна. — Ведь было же… Как не быть. Ты главный, ты славный… Красив и весь такой…
Я повернулся к ней и серьёзно спросил:
— Тебе что-то рассказывали? И тогда почему я не могу с тебя тоже самое спросить? Ты же первая красотка на России, умнейшая, и вся такая…
Анна поднялась на локтях, облокачиваясь на мою грудь, с негодованием посмотрела мне в глаза.
— Да как ты подумал-то такое? Да…
Я резко подмял под себя любимую женщину. И чтобы не наговорила лишнего, закрыл ее рот своими губами. А потом… Очередной акт любви был неспешным, но не менее эмоциональным. Только это уже была не всепоглощающая страсть, а желание слиться воедино и не размыкаться как можно дольше.
И снова лежали и смотрели в потолок. А я подумал, что вопросы о моих изменах могут быть неслучайными. На самом деле меня на данный момент заботило не то, как воспримет моя любимая женщина сам факт измены, а то, что могли найтись доброжелатели, которые о чем-то могут рассказать.
Это означало бы, что кто-то против меня действует, пытается через жену разладить мою жизнь. А вот это уже серьёзно. Это попахивает вплоть до государственной измены.
— Нет, никто ничего не рассказывал. А имеется, что рассказать? — сама себе противоречила Анна, когда я все же подобрал слова и спросил ее.
— Нет, нечего мне рассказывать, — сказал я, тут же, чтобы не последовало продолжения расспросов, стал целовать свою жену в уста её сладкие.
Еще раз? У меня здоровья не хватит всякий раз, когда желательно не подымать сложные темы для разговора, проверять на прочность кровать или другую мебель.
Мы могли позволить себе этот день провести в кровати, даже не вставая с неё. Только назавтра должны приехать приказчики со всех моих поместий, чтобы отчитаться о полевом сезоне этого года. Ну и о том, какие эксперименты были проведены, сколько получается с одного пуда сладкой свёклы сделать сахара и получается ли это вовсе.
Вот так… обнаженная женщина придремала у меня на руке. А я думаю о сахарном заводе. Возможно, я слишком самонадеянно начертил контуры будущего сахарного завода и потребовал начать его строительство. Ведь технологию производства сахара мы так и не отработали.
Да, я ещё самолично экспериментировал в прошлом году, когда брал свёклу, измельчал её, вываривал, выпаривал, процеживал, чтобы получить сладость. И у меня на самом деле получилось. Однако жмыха было не менее чем три ведра, а вот сахара в лучшем случае грамм сто.
Технология, по сути, не такая уж и сложная, особенно если ещё и соорудить насос и хорошенько промывать измельчённую свёклу. Хуже того, что сейчас нет достойных сортов сахарной свёклы. Да, сахар содержится в простой свёкле, но в столь мизерных количествах, что стоит ли думать, чтобы заниматься подобным производством.
Нет, на самом деле думать надо. Даже если из целого пуда будет получаться всего лишь сто грамм сахара — то это уже рентабельно. Сахар, который привозится в Россию из Карибского региона, стоит просто бешеных денег.
К примеру, десяток кренделей будет практически ничего не стоить, даже двух копеек. А вот если эти крендели обильно посыпать, как я его называю, «ржавым» сахаром, ибо он тёмно-коричневый, то стоимость десятка кренделей увеличивается чуть ли не до целого рубля и больше.
Это как в будущем, наверное, есть чёрную икру или лобстеров. Очень дорого, не совсем рационально, а так — для статуса.
