уже было в тягость.
— Мы с тобой об этом говорили, — сказал я. — Мне нужен пригляд за Иваном и, если что, чтобы ты могла его вовремя остановить или сообщить мне, чтобы я принял меры. — Я сделал паузу. — Взамен я попрошу Григория подтянуть тебя в работе с саблей, с которой ты никак не хочешь подружиться.
— Так говоришь, будто это награда какая-то.
— А разве нет?
Ива усмехнулась.
— Я хоть и маленькая была, но прекрасно помню, каким побитым ты возвращался с тренировок с отцом. Видела собственными глазами как он гоняет новиков. И что-то мне подсказывает, что мне он поблажек делать не будет.
— Не будет, — согласился я. — Но враг тебе тоже поблажек делать не будет. И наука отца, его опыт, который он вбивал меня, привёл меня туда, где я есть.
Ива серьёзно посмотрела на меня.
— Я поняла. Буду приглядывать за Иваном.
— Ну и умничка, — похлопал я её по спине.
— Потише стучи, — с возмущением прошипела она. — Отрастил медвежьи лапы, теперь силы не меришь.
Я усмехнулся.
— Жду не дождусь посмотреть на тебя после тренировки. Отец-то язык твой острый в миг тебе укоротит.
Ива испуганно посмотрела на меня.
— Ладно, я лучше пойду спать.
Я кивнул, проводив её взглядом. Сам же отправился на объезд лагеря, проверять выставленные караулы. Не передать словами, как мне не хватало Семена, который в прошлые разы всё это взваливал на себя.
— «Эх, побыстрее бы Лёва вернулся», — вскочив на Барса подумал я.
* * *
POV
Лев Семёнович Медведев.
1468 год.
Из Кафы выходили на рассвете, и Лёва, стоя у борта галеры, в последний раз смотрел на русский берег. Хотя, какой он русский… татарский, генуэзский, чей угодно. Но когда-нибудь он будет русским. Он помнил, как однажды, когда они праздновали рождение Ани, Дмитрий сказал, что Кафа обязательно станет русской.
Тогда Лёва посмеялся, однако, когда он с Дмитрием приехали в Москву, понял, что в каждой шутке есть доля шутки, а остальное всё правда. И, кажется, Дмитрий не шутил вовсе.
Планы по строительству ещё более масштабных мастерских на Строгановке, найм мастеров, обучение корабельному делу… это был размах, который сам бы Лёва просто-напросто побоялся начинать. Но Дмитрий… он был другой.
Сколько раз он вспоминал тот случай, когда позвал Митрия с собой на охоту. Тогда он вытянул счастливый жребий.
В то время Митрий был просто интересен Лёве, ведь тот смог побить Ваньку Кожемякина, Царствие ему Небесное. Лёва на автомате перекрестился.
Трое задир, которые доставали Митьку, давно кормят червей. Ванька задохнулся в великокняжеском порубе. Рыжий утонул на Суре, а последний, чьего имени Лёва долго не мог вспомнить, умер от чахотки. Лёва хотел Митькиными руками утихомирить Ваньку. Вот только Дмитрием эта, тогда казавшаяся хитрой, комбинация оказалась легко вскрыта.
Потом была осада крепости, где они с Митькой, единственные из новиков, выжили. Так ещё благодаря хитрости Митрия он поразил стрелой мурзу. И татары побежали. Это стало началом им крепкой дружбы.
Потом был плен, и снова его друг был рядом. И Лёва дорожил их дружбой очень сильно. Поэтому, когда Дмитрий стал ворчать, что Лёва не видит дальше своего собственного носа, упирая на то, что Лёве надо учиться, он поначалу обиделся. Но когда рассказал об этом Авдотье, та спросила его: «А кем ты себя видишь подле Дмитрия? Просто другом, или соратником, который радеет за общее дело?»
Лёва тогда сильно задумался. И когда услышал про набор мастеров, что будут учиться корабельному делу, решил, что это его шанс.
Теперь ему предстояло три года учиться у басурман строить корабли, а потом домой, где придётся ставить свои верфи.
Народу с ним ехало три десятка. Парни молодые, женатые, все при детях. И почти все из купеческих да боярских семей, только не первые сыновья. Третьи, четвёртые, племянники. Те, кому дома наследства не светило, а тут обещалось прибыльное ремесло.
Прогибать его начали на второй день пути.
Началось с малого. За обедом боярский племянник из владимирских заявил, что Лев родовитостью не вышел и место его у котла, кашу мешать. Двое купеческих поддакнули. Остальные молчали и смотрели, чья возьмёт.
Лёва спокойно доел кашу. Потом встал, вытер ложку и предложил мордатому повторить сказанное на корме.
Драка вышла короткой. Сыночку боярскому Лёва сломал нос первым же ударом, тот и руки поднять не успел. Купеческим досталось по очереди… один выплюнул зуб за борт, второй сам сел на канаты и сказал, что ему уже всё ясно. Лёве тоже прилетело, скулу развезло знатно, но на ногах он устоял, а это в таких делах главное.
Османы с мостика поглазели и разошлись. Драки пассажиров их не касались, лишь бы груз не попортили.
А вечером, как оно обычно и бывает, сели мириться. Кто-то достал припрятанный мех с вином, разлили по кружкам, и владимирский, гундося через распухший нос, первым протянул Лёве руку. Звали его Третьяк, потому как третий сын… оттого и имя. Лёва руку пожал и налил ему первому.
К полуночи выяснилось, что Третьяк ходил на Великий Новгород с владимирским полком. Стоял на Шелони, на левом крыле, и видел, как картечь боярина Строганова косила новгородское ополчение целыми рядами.
— Так я ж там был, — сказал Лёва. — А после, в городе, подворье Борецких брал.
Третьяк посмотрел на него по-новому.
— Так ты ближник Строганова, получается? Твой отец Семен Медведев, так?
— Ага, — ответил Лёва, и тут же спросил. — А ты откуда знаешь?
— Да, уж… — почесал он подбородок. — Надо ж было так глупо себя повести. — Он посмотрел на Лёву. — Ты зла не держи. Моему роду ругаться со Строгановым совсем не с руки.
— Да ладно тебе. Подрались и подрались, — наливая по новой в кружки вино, сказал Лёва. — Обычное же дело.
Третьяк с облегчением выдохнул, улыбнулся. Только улыбка из-за носа вышла кривоватой. Но это никого из них ни капли не смущало.
До утра они сидели вдвоём у борта, вспоминая Шелонь, переправу на плотах, бой. Остальные парни слушали, раскрыв рты… из всех тридцати кровь врагу пускали только эти двое. Прочие войну знали по отцовским рассказам, а это, как известно, не одно и то же — рассказами войну не пережить…
Так они сдружились.
Стамбул Лёва увидел утром
