жёстко. — Если вы решили, что единственный поцелуй даёт вам право обращаться со мной, как с какой-то падшей женщиной, то вы глубоко заблуждаетесь!
— Да что же вы такое говорите? — возмутился Вяземский. — Клянусь, что уважаю вас и ценю превыше всего!
— Именно потому предлагаете мне ехать вместе с вами в Петербург?!
— Да, именно поэтому!
— О, прекрасно! — я усмехнулась зло и отошла прочь на полшага. — Вот мы всё и выяснили. — Ваше «расположение» теперь вполне ясно.
— Что же вам ясно, Пелагея Константиновна?
— Абсолютно всё, — заявила я. — И заверяю вас, чести для меня в том немного. Вы вполне способны выбрать для своего расположения другую... женщину. Уверена, многие придут в восторг.
— Меня не интересуют многие. Меня интересуете лишь вы, — Гавриил Модестович глядел в упор, и ноздри его при этом раздувались, словно он сдерживал гнев. Впрочем, в этом он был не одинок. — Пелагея, вы покорили меня с первой же секунды, как я встретил вас...
— Пелагея Константиновна, — снова напомнила я, борясь со слезами. — Прекратите делать мне грязные намёки...
— Мои слова чисты, как и мои помыслы...
— А ваши помыслы, — утвердила я со всей возможной жестокостью, на какую была способна, — вам лучше бы оставить при себе.
Смерив его последним убийственным взглядом, я отвернулась и направилась дальше. У меня больше не было никакого желания, чтобы Вяземский вновь меня преследовал. И, кажется, он всё правильно понял, потому что остался на месте.
— Вы разбиваете мне сердце, Пелагея Константиновна, — только и бросил он вслед.
Однако я ничего не ответила. Не смогла. Слёзы душили, а груди бушевала такая ярость, что я боялась сорваться окончательно и наговорить столько всего омерзительного, что думаю о мужчинах в принципе и о Вяземском в частности.
Отойдя на значительное расстояние, я всё-таки исполнила то, что давно должна была сделать — сорвала чёртову брошку с платка, вдавила ногой в снег и пошла дальше. Легче не стало, но, по крайней мере, я больше не носила на себе символа своих глупых надежд.
Глава 57.
С того дня прошло достаточно времени, чтобы я смогла окончательно уложить в голове случившийся факт своего романтического фиаско. Не скрою, первые пару ночей рыдала белугой, била подушку и всячески проклинала Гавриила Модестовича, а заодно — и саму себя, за то, что не сумела совладать со своими чувствами, не убила эту любовь на корню, не выжгла себе сердце в тот самый миг, как впервые встретилась с самыми притягательными глазами, какие только видела и в той жизни, и в этой.
Но могла ли я себя всерьёз винить? Кто, вообще, способен управлять чувствами? Существуют ли такие люди? Мне казалось, я как раз стала таким человеком. По крайней мере, в прошлом своём воплощении. А в нынешнем что-то растеряла этот навык. Видать, вторая молодость подтолкнула к повторным глупостям. Благо, у меня уже был опыт, как с таким справляться с наименьшими потерями для себя.
Справилась и на сей раз. Довольно быстро. Матушка, Евдокия Ивановна, конечно, порой замечала, что со мной что-то неладное. Но для таких замечаний у меня в запасе всегда имелась прекрасная отговорка: «Это всё станционные хлопоты, маменька. Непростые времена настали». На что маменька обычно закатывала глаза, но хотя бы не спорила и почти не ворчала о том, что ей не по сердцу моя деятельность. Евдокия Ивановна постепенно приближалась к стадии принятия.
А насчёт хлопот я ведь не лукавила: после всех разбирательств Толбузина-старшего сняли с должности, его отпрыск покинул свой пост сам, наверняка с облегчением. Во главе всей деятельности встал Гавриил Модестович, как и предсказывал. То есть фактически он стал моим начальником, а я — его личным помощником или секретаршей, вроде того.
Конечно, был соблазн уволиться, но я не стала. Потому что знала, что пытка не продлится долго. Даже знала примерную дату завершения — середина февраля. Оставалось промучиться каких-то пару месяцев, и произойдёт окончательный и бесповоротный финал моей второй горькой любовной истории. К счастью, в этот раз и истории особой не случилось. Один ничего не значащий поцелуй и одно большое детективное приключение... Вот и всё. Ничего выдающегося.
Кроме того, после очередных перемен на станции действительно нужны были толковые люди. Я была одной из таких и не скромничать на этот счёт не собиралась. Предстояло множество самых важных дел: поиск новых поставщиков угля, разбор того, что успел наворотить Толбузин при своём правлении, конечно, ремонт моста, а также полная инспекция прилегающего железнодорожного участка, ревизия всех запасов и выстраивание новых принципов работы.
Всё это мы налаживали с Гавриилом Модестовичем рука об руку. Наше общение свелось исключительно к рабочим моментам. Спасибо ему уже за то, что больше не стал наседать на меня со своим «расположением» и принял текущую реальность, как она есть.
Время нашло, дела кипели. Станция работала бесперебойно, и параллельно решались многие другие вопросы. За всеми этими хлопотами я позабыла свою боль, снова сжилась с ней, похоронила под кипами документации, срочных задач и возникающих трудностей. Жизнь налаживалась. Хорошо знакомая мне жизнь.
Однако в один из дней случилось то, о чём я всё же старалась не думать, но что было неизбежным.
— Пелагея Константиновна, зайдите, пожалуйста, ко мне, — попросил Вяземский, выглянув из-за двери.
Я оставила свой рабочий стол и двинулась к кабинету начальника станции, стараясь не гадать, зачем Вяземский меня вызвал. В конце концов, такие просьбы поступали регулярно. Однако в этот раз интуиция как будто бы заранее почувствовала неладное.
— Да, Гавриил Модестович? У вас ко мне поручение? — спросила с порога, так как торопилась вернуться к своим обязанностям.
— Можно и так сказать, — ответил нынешний начальник станции. — Прошу вас, присядьте. Имеется разговор.
Мне, честно говоря, такая формулировка не понравилась. И интуиция повторно звякнула в груди.
— Какой же разговор?
— Разумеется, рабочий, — подчеркнул князь. — Иных, насколько мне известно, вы вести не желаете.
Эту реплику я постаралась пропустить мимо ушей.
— Я вас слушаю, Гавриил Модестович, — произнесла спокойно и твёрдо.
— Меня вызывают в Петербург, — сообщил Вяземский.
И всё моё спокойствие и твёрдость как ветром сдуло.
— Уже?.. — выронила я, не подумав.
— Через неделю я обязан явиться в главное управление, — уточнил князь, глядя мне в глаза.
Он сидел в
