всех троих слезы выступили на глазах.
— У-у-у… — протянул Тим, зажимая нос. — Вот это… силушка.
— Этого достаточно на весь замес, — удовлетворенно сказал я. — Добавим больше — будет вонять так, что никого к нашему мылу и палкой не подгонишь. А нам надо, чтобы вши бежали, а люди — терпели.
Я начал аккуратно помешивать полученную смесь, пока деготь полностью не растворился.
— Щелок все еще крепкий, — принюхавшись, сказал я. — Его надо разбавить, чтобы кожу не жег.
Добавив немного воды, я еще раз тщательно все перемешал. Потом макнул палочку в раствор и тут же стряхнул каплю на кусочек кожи от старого ремня, который нашел на пустыре за забором. Подождал. Кожа сначала потемнела, потом чуть размякла, но пузырями не пошла.
— Нормально, — заключил я. — Жечь будет, но не критично. Все равно в чистом виде на кожу наносить не будем — замешаем в пасту.
Я вернулся к большой миске с мыльнянкой и добавил туда немного жира. А потом растер все это с теплой водой до однородной массы. После этого добавил перемолотые Тимом ржаные отруби и отвар мяты, который к этому времени приготовила Мышь. Запах стал мягче: сквозь заполонившие все вокруг полынь и деготь пробился свежий, мятный тон.
— А теперь — свадьба, — усмехнулся я. — Соединяем невесту и жениха.
Переложив часть полученной мятной пасты в жестяную кружку, я начал медленно, по чуть-чуть, подливать туда щелок, постоянно помешивая. Масса густела, светлела, превращаясь из жидкой кашицы в тугую, тягучую пасту серо-бежевого цвета с вкраплениями трав.
— Ого… — выдохнул Тим. — Как клей.
— Как мыло в момент своего рождения, — поправил я. — Щелочь с жиром сцепляются, образуя соли. Трава пенится и смягчает, мука впитывает. Когда подсохнет, это уже не будет похоже ни на щелок, ни на кашу.
Я остановился, когда ложка уже с трудом проходила через массу.
— Все. Консистенция — самое то. Как густое тесто. Теперь — формуем.
Я поднялся и огляделся. Сырой глины возле стены было вдоволь. Тим заранее размял пару кусков в плоские лепешки.
— Теперь делаем лунки. — Я взял одну из лепешек и показал, как надо действовать.
Работа сразу закипела. Мы вчетвером начали выдавливать в глиняных кусках углубления — ровные, круглые, размером чуть меньше ладони. Получились своеобразные формочки.
— Каждый такой кружок — одна шайба, — пояснил я. — Втираем в кожу головы, какое-то время держим, потом смываем чистой водой. Вши дохнут, гниды тоже. Плюс запах такой, что новые к вам точно не полезут.
С помощью небольшой плоской деревяшки я стал аккуратно распределять пасту по лункам, разравнивая поверхность. Мышь помогала, старательно обтирая края дощечки обратно в кружку, чтобы ни капли не пропало. А Тим с Костылем лепили новые формы.
К концу обеденного перерыва у стены амбара выстроился целый ряд сырых, блестящих от свежей пасты шайб в глиняных формах.
— Сколько их… — с уважением прошептал Тим.
— Двадцать три полных, — прикинул я. — И еще половинка.
Потом задумался, прикидывая.
— На первый заход хватит. Сушим в два этапа. Сейчас даем им немного схватиться тут, у стены. К вечеру, когда снаружи подсохнет, аккуратно вынимаем шайбы из формочек и перекладываем на дощечку. Дощечку — поближе к нашей печке. До этого как следует ее прогреем, и будем поддерживать огонь до отбоя. Потом она еще долго остывать будет. Для просушки как раз хватит.
Я оглядел неровный ряд сырых шайб, внимательно, придирчиво, как когда-то в прежней жизни смотрел на кристаллы в лабораторном боксе.
— Запомните, — добавил я, — сейчас это просто грязная каша. Свой настоящий характер она покажет завтра. Когда настоится. Щелочи нужно время, чтобы «пережевать» жир и траву. Поэтому руками пока не трогаем. Сейчас идем вытряхивать и мыть ведро, а потом — расход по работам. Перед ужином встречаемся здесь.
***
К вечеру воздух стал плотнее, вокруг запахло грозой, хотя, с виду, ничего ее не предвещало — над городом продолжала висеть все та же серая вата облаков. Вечерняя толкотня, гомон воспитанников, короткие крики Семена — все смешалось в единый гул, под который я с легкостью ускользнул за амбар. Через пару минут сюда же подтянулись Мышь, Тим и Костыль.
Шайбы в глиняных формах подсохли: поверхность уже не липла к пальцам, а лишь слегка пружинила.
— Отлично, — удовлетворенно кивнул я. — Схватилось.
Осторожно, ногтем, я поддел край одной шайбы и вытащил ее из лунки. Та вышла целиком, тяжелая, упругая, как застывшее желе. Запах бил в нос, но уже не так остро, как от чистого щелока: травы и мята сгладили эффект.
— Вот она, — с гордостью произнес я. — Первая.
Мышь смотрела, не мигая.
— Можно… понюхать? — шепотом спросила она.
— Можно. Только, чур, не лизать, — усмехнулся я и поднес шайбу к ней поближе.
Она осторожно вдохнула, поморщилась:
— Горько… как в аптеке. И мятой пахнет.
— Так и нужно, — удовлетворенно ответил я. — Для человека вполне приемлемо, а вот вши от этого будут в панике.
Я осторожно переложил первую шайбу на старую, ровную дощечку, найденную в куче деревяшек за амбаром. Потом так же поступил со второй, третьей. Глина легко отходила, а сами шайбы держали форму — сплюснутые полусферы с чуть шероховатой поверхностью.
— Смотри, не сломай, — шипел Костыль, когда Тим тоже принялся за дело и слишком резко поддел одну шайбу. — Добро переведешь.
— Ничего, — успокоил их я. — Даже если сломается — мелкие куски можно будет использовать для мойки рук. Но целыми продавать удобней.
Когда доска заполнилась, на ней в итоге уместилось десятка полтора шайб. Тим тут же притащил еще одну дощечку, и мы выложили туда остальные. А потом аккуратно придвинули их к печке. Костыль заблаговременно разжег в углублении под настилом из пары кирпичей небольшой костерок и заботливо поддерживал его. Так что к этому моменту печь давала уже вполне ощутимый жар.
— Эти, — указал я на первую дощечку, — на продажу. А остальные — наш резерв. На всякий пожарный. Итак, завтра у нас будет готова первая партия. Полусырой продукт превратится в товар.
Тим почесал затылок:
— А… кому первые шайбы? Нам? — без всякого смущения добавил он.
— Вам обязательно, — кивнул я. — Но начнем с меня. Первый брусок я испытаю сам. Если кожу не
