— Констанция — вдова и вполне обеспечена. Она — внебрачная, но признанная дочь князя Юсупова, — понизив голос, сообщила Ливен. — Дома у нее случились… небольшие неприятности. Отец счел за лучшее отправить ее за границу, подальше от бдительного ока государя.
— Она навлекла на себя высочайшее неудовольствие? — оживился Гизо, в его глазах вспыхнул профессиональный и личный интерес.
— Увы. По молодости и наивности она допустила в своем салоне некоторые вольные разговоры. Ты же знаешь, как император относится к малейшему дуновению вольнодумства.
— Неужели и сама княгиня замешана в этом?
— Боже сохрани! — отмахнулась Ливен. — Она просто предоставила свою гостиную, а кто-то из гостей — свое остроумие. Нашелся бдительный доброжелатель, донес. Князь Юсупов действовал быстро.
— Князь Юсупов… — задумчиво, растягивая слова, произнес Гизо, и в его тоне звучало бездонное уважение к силе и влиянию этого имени.
— Дороти, что ты намерена предпринять в отношении княгини Оболенской?
— Я? Ничего, — холодно отрезала Ливен. — Она взрослая девушка и вольна сама решать свою судьбу. Впрочем, сомневаюсь, что она надолго задержится в моём доме. Констанция терпеть не может нравоучений и малейшего посягательства на свою свободу. А я, в свою очередь, не выношу, когда в моих стенах что-то идёт не по моим правилам.
Всеобщее внимание мужчин было для Констанции живительным эликсиром. Их откровенное восхищение поднимало её ввысь, словно на незримых крыльях, заставляя парить. Она двигалась легко и плавно, а каждый её жест, каждый поворот головы гипнотически притягивал взгляды, будто она и вправду была редкой бабочкой, чей полёт нельзя упустить.
«Вот она, настоящая жизнь», — ликовало что-то внутри неё. Яркий свет, дробившийся в хрустальных подвесках люстр, кружащиеся в вихре вальса пары, всеобщее оживление и сладостные звуки оркестра — всё это наполняло Констанцию силой, упоительной и головокружительной. Она пила этот миг большими глотками, чувствуя, как её озаряет изнутри.
Поручик Александр Сергеевич Струев, скрывавшийся под скромной фамилией Пушнов, числился мелкопоместным дворянином, искренне уверовавшим в путь прогресса и социальных перемен — но исключительно мирный их вариант, через просвещение. Он мастерски вжился в роль добродушного, несколько неуверенного в себе социалиста-идеалиста. В его новой революционной среде к нему относились со снисходительной усмешкой, но при этом весьма ценили: у Александра всегда можно было занять денег, а потом, с легким сердцем, забыть о долге. Сам он, краснея и запинаясь, изредка осмеливался напомнить о занятом, но тут же подвергался дружному и возмущенному укору со стороны товарищей по борьбе за светлое будущее. Его обвиняли в мещанском сквалыжничестве, недостойной настоящего революционера, что каждый раз повергало Александра в глубочайший конфуз. Таковы были нравы этой братии.
Струев с холодным, аналитическим интересом наблюдал за кипением страстей: мелкими дрязгами, ссорами из-за пустяков, а иногда и громкими идеологическими скандалами. Он болтался между группировками и кружками, тщательно сохраняя нейтралитет и ни к кому не примыкая.
Именно тогда от командира поступило деликатное поручение: сблизиться с набирающим огромную популярность среди германских и французских радикалов Карлом Марксом. Попытка не увенчалась особым успехом, но в процессе, Александр, к своему изумлению, узнал от приятеля-немца, социал-демократа, неприятную деталь. Оказалось, Маркс откровенно недолюбливает русских и Россию в целом, считая её оплотом варварства и тьмы. По его мнению, народ, прозябающий в рабском труде и под гнетом царизма, не способен воспринять передовые идеи, а государство это навеки застряло в феодальном болоте, не имея шансов перейти к капитализму, не говоря уже о социализме.
Это высокомерное пренебрежение больно задело Александра, пробудив в нем глухое, неожиданное для него самого чувство оскорбленной национальной гордости.
Вскоре через доверенное лицо — княгиню Ливен — Струев получил «приличный багаж»: солидную сумму в банкнотах, серебро, немного золота и три бутылки превосходного французского вина. Две из них, как было объяснено, имели особый «букет» — добавку медленно действующего яда, симптомы отравления проявляются лишь через сутки и похожи на последствия сердечного удара. Обнаружить его почти невозможно.
Приказ от командира был ясен и лаконичен: ликвидировать Маркса. Операцию требовалось провести чисто, без суеты, выждав идеальный момент.
Отложив в сторону маску робкого идеалиста, Александр Сергеевич со всей обстоятельностью военного человека приступил к подготовке. Холодный расчет в его душе теперь вступал в сложное противоборство с глубоко запрятанной, но жгучей обидой, превращая предстоящее дело не просто в службу, но и в акт личного, пусть и тайного, удовлетворения.
И словно в подтверждение правильности избранного пути пришло ещё одно приятное известие: поручик Струев Александр Сергеевич награждён орденом Святой Анны третьей степени с мечами. С чем его и поздравил командир, чьё поздравление звучало как тихое, но недвусмысленное напутствие перед боем.
Глава 5
Зимний дворец. Кабинет начальника Третьего отделения генерала Бенкендорфа.
Каждое утро, Бенкендорф начал свой день с изучения сводок и донесений, поступивших из всех экспедиций его отделения. Последним в папке лежал доклад графа Иванова-Васильева. Генерал внимательно ознакомился с ним, после чего перешёл к приложенным выкладкам аналитического центра — последним оценкам и прогнозам как по западноевропейским, так и по восточным делам.
К мнению этого центра, а особенно к суждениям самого графа Иванова-Васильева, Бенкендорф в последнее время стал относиться с полной серьёзностью. Эти доклады обладали редким даром схватывать самую суть. В них всё было взвешено, разложено по степени важности, и на этой основе строился ясный прогноз или несколько вариантов вероятного развития событий — без груды лишних деталей и второстепенных подробностей.
Для размещения центра уже подготовили небольшое, ничем не примечательное здание. Однако его официальное открытие неминуемо потребовало бы перевода семи лучших специалистов из Министерства иностранных дел, что немедленно привлекло бы к новой структуре ненужное внимание. Поэтому было решено иначе: граф Васильев покидает пост начальника восточного отделения МИД. В новое здание переходят лишь он сам, его личный секретарь и архивариус. Остальные аналитики пока остаются на своих прежних должностях — до особого распоряжения, хотя жалованье от нового ведомства уже получают.
Работа была организована чётко: каждый из них готовил материалы по своей части и в условленном порядке передавал графу. Тот же, в свою очередь, совместно с князем Ивановым-Васильевым — тщательно анализировал собранные сведения, сводил их воедино и на этой основе составлял итоговый доклад с выводами и прогнозами, который и ложился на стол Бенкендорфа.
— Ваше высокопревосходительство, полковник Гессен просит о срочном приеме, — доложил вошедший адъютант.
Бенкендорф оторвался от бумаг и молча кивнул.
— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — четко отрапортовал полковник Гессен.
— Здравствуйте, Герман Иванович. Что-то срочное?
— Так точно, чрезвычайное. Поступили сведения, касающиеся семейства великого князя Михаила Павловича.
Гессен сделал многозначительную паузу, испытующе глядя на шефа.
— Вы знаете правила, Герман Иванович. Особы императорской фамилии — вне сферы нашего внимания, — холодно напомнил Бенкендорф, откидываясь в кресле.
— Безусловно, ваше высокопревосходительство! Но информация получена совершенно случайно. Речь о беседе супруги его высочества, великой княгини Елены Павловны, с командиром конно-артиллерийской бригады полковником Миславским. Тот позволил себе убеждать её высочество склонить великого князя ходатайствовать перед государем о назначении его, Михаила Павловича, вице-королём Польши. Аргумент таков: поскольку его высочество Михаил Павлович — единственный порфирородный великий князь, польская шляхта с радостью признает его законным королём. А далее… — Гессен ещё понизил голос, — далее последует выделение Царства Польского в независимое королевство. Беседы подобного рода, по некоторым признакам, ведутся не впервые. Посему счёл своим долгом лично доложить вам.
