— Пожалуй, вы правы, Петр Алексеевич… — наконец произнес он, растягивая слова. — Преданность великого князя Михаила Павловича действительно не подлежит сомнению… Что же до полковника… Думаю, вопрос решим. Хотя, — он едва заметно усмехнулся, — со стороны его высочества может последовать… скажем так, крайнее неудовольствие такой рокировкой.
— Александр Христофорович, — я слегка наклонил голову, избирая тон не просто честный, почти назидательный, — когда на одной чаше весов — спокойствие империи, а на другой — чье-то личное неудовольствие, у нас нет выбора. Держава — превыше всего.
— Ваше высказывание, как всегда, кратко и содержательно. — Вздохнул Бенкендорф.
Глава 6
Поздним вечером, готовясь ко сну, я лежал в кровати и наблюдал за Катериной. Она сидела в кресле у столика, полураздетая, и неспешно перебирала какие-то записи, погруженная в чтение. Свет свечей легко колебался, отбрасывая призрачные тени. В этом дрожащем сиянии ее образ казался нереальным, будто видение из другого мира. Часто ловлю себя на мысли, что я не просто рад — я счастлив своим попаданием именно в эту эпоху. Девятнадцатый век. Век удивительной красоты и блеска. Здесь женщины по-настоящему женственны, а мужчины — мужественны, или, по крайней мере, всеми силами стремятся быть таковыми.
Можно, конечно, ссылаться на дух времени, особенности эпохи — наговорить целую гору умных слов. Но это не более чем удобная теория. Истина же — в конкретном опыте: за все годы в двадцать первом веке я лишь дважды видел ту самую, вневременную красоту, где грация естественна, а женственность дышит одухотворённостью. И пусть говорят: «На вкус и цвет…». Это — заблуждение. Есть красота абсолютная, как закон природы. Её безошибочно узнает взгляд любого, даже отпетого уличного хулигана, который, забыв обо всём, молча и потрясённо проводит её глазами.
Идея лечебницы для женщин была моей, но я с самого начала решил поставить её под покровительство Екатерины. Уговаривать не пришлось — она ухватилась за проект с энтузиазмом, обогатив мои наброски множеством тонких дополнений. Я мудро отступил в сторону, доверившись её безупречному вкусу и интуиции. Но в одном был непреклонен: в цене. Все её предложения о демократичности я отвергал на корню.
Я создавал не просто санаторий, а закрытый клуб, обитель избранных. Всего семь номеров, каждый — образец уюта и роскоши, начиная с одежды в восточном стиле до обстановки. Изысканное лечебное меню, новейшие процедуры. Целебные молочно-травяные ванны, доставка редких жиров, дикоросов, маски из козьих сливок… Зоя лично подобрала персонал: выпускниц медицинских классов и знающую травницу. А её авторский курс, сплетающий воедино массажи и релаксацию, соляной грот, стал главной жемчужиной «Голубовки».
Первыми, кто переступил порог «Голубовки», стали особы высочайшего круга: её императорское высочество Мария Александровна, Катерина, Марго и великая княгиня Елена Павловна. Император великодушно оплатил неделю лечения для всех. Елена Николаевна, восхищённая до глубины души, настояла на полном курсе. Для её особого случая у меня были свои планы; я дал Зое подробные инструкции и чёткий круг тем, которые ей предстояло обсудить с нашей знатной гостьей.
Что касается хозяйственной части, то управительница санатория была назначена лишь после одобрения Зои. Фактически именно Зоя стала негласной хозяйкой лечебницы. Каждая служанка, каждый работник — от охранника до экономки — прошли личное собеседование. И отношение к делу у всех было под стать: попасть на службу в «Голубовку» с её неслыханным жалованьем и привилегиями считалось большой удачей, и каждый не просто дорожил, а лелеял своё место.
Открытие новой лечебницы моментально облетело весь светский Петербург и стало главной новостью сезона. Желающих попасть на лечение оказалось так много, что, несмотря на баснословную цену, образовалась очередь на месяц вперёд. Князю Борису Николаевичу Юсупову даже пришлось лично просить Екатерину, чтобы устроить в санаторий свою супругу.
— Пётр Алексеевич, уверен, что это ваша придумка, — посетовал он при встрече. — Я даже немного обижен: вы меня стороной обошли, хотя обещали посвящать в свои проекты, — заявил князь с деланной серьёзностью.
— Борис Николаевич, этот проект начал воплощаться ещё задолго до нашего разговора. Вы не расстраивайтесь, — успокоил я его. — У меня для вас есть куда более интересное предложение, касающееся расширения нашего хлопкового дела. Мне известно, что вы владеете двумя ткацкими фабриками.
— Так-так… Я вас внимательно слушаю, — моментально переключился Юсупов, и в его глазах загорелся деловой интерес.
— Почему бы вам не переориентировать их на выпуск хлопчатобумажной ткани? Особенно годной для армейских нужд. Постоянные казённые заказы, стабильная прибыль. К ним ещё пошивочную фабрику с военным уклоном.
— Признаться, Пётр Алексеевич, я и сам об этом думал, — кивнул князь. — Реконструкция потребует вложений, но проект в перспективе сулит солидные барыши. Можем обсудить детали.
Император наконец принял решение. Ознакомившись с последними докладами аналитического центра и завершив долгие консультации, государь на высочайшем приёме объявил Нессельроде о желательности его отставки. Экс-министру предлагалось место в сенатской комиссии по делам управления империей — органе, наделённом лишь совещательным голосом и лишённом реальной власти. Новым министром иностранных дел назначался Александр Михайлович Горчаков.
Для Нессельроде это известие стало громом среди ясного неба. В первую минуту он даже не осознал смысла сказанного. Ошеломлённый, растерянный, он с трудом выдавил из себя:
— Как будет угодно вашему величеству…
И вышел, едва переставляя ноги. Лишь в своём кабинете, грузно опустившись в кресло, он смог немного прийти в себя.
Горькая обида переполняла Карла Васильевича, грозя выплеснуться через край. Кто? Кто посмел убедить императора совершить этот воистину чёрный поступок?
Он лихорадочно начал перебирать в уме своих недругов. Не просто недоброжелателей, а тех, кто обладал реальной возможностью и влиянием провернуть подобное.
— Бенкендорф, князь Орлов, граф Васильев через своего зятя князя Иванова-Васильева…
Князь Иванов-Васильев. Самая опасная и влиятельная теневая фигура. Я недооценил его, — пронеслось в голове у Нессельроде, пока он лихорадочно искал пути если не отменить отставку, то хотя бы смягчить её последствия.
Но чем больше он думал об этом человеке, тем загадочнее становилась для него фигура князя. Кто он такой в структуре Бенкендорфа? Откуда взялся? Ясно было одно: Иванов-Васильев — доверенное лицо не только шефа жандармов, но и самого императора. Мало того — цесаревич Александр считал князя едва ли не своим другом и прислушивался к его мнению. А супруга князя, Екатерина Николаевна, состояла ближайшей фрейлиной при великой княгине Марии Александровне.
Незаметно, исподволь, князь Иванов-Васильев сделался фаворитом первых лиц империи. Как такое могло произойти у него под носом? Этот вопрос терзал Нессельроде сильнее самой отставки.
Наконец-то Карл Васильевич прозрел: он знал, кому обязан своей отставкой. Тот, кто так скрытно и виртуозно подготовил заговор, нанес удар именно тогда, когда он меньше всего этого ожидал.
— Англичане… — прошипел Нессельроде, и в этом единственном слове была вся горечь осознания. — Понадеялся на них, как последний глупец. А они просто использовали меня, а теперь я стал лишним в их большой игре. Вычеркнули, сбросили за борт.
«Что ж, господа, — холодная ярость охватила его, — рано вы меня похоронили. Рано».
Зимний дворец. Кабинет императора Николая Павловича.
Адъютант его величества полковник Лоренц, вытянувшись по струнке, положил перед государем папку с бумагами, испрашивающими монаршей резолюции.
— Это что за форма? — император указал на официальный бланк прусского посольства, выделявшийся среди русских документов.
