стола, как только на пороге появился я, мычащий через открытый рот. Видать, специалист с опытом — сразу усадил меня в кресло, посветил в рот фонариком, мягко убрав мою руку, которой я пытался показать, на что в первую очередь обратить внимание.
Потом он снял пиджак, повесил его на крючок у двери и показал на кресла моим спутникам. И только после этого, зараза такая, начал мыть руки, и долго вытирал их весьма несвежим полотенцем. Ну, конечно. Цену набивает, гад, не иначе.
Помощника у стоматолога не имелось. Наверное, доходы не такие высокие, чтобы тратиться ещё и на второго участника. Так что обезболивающее в стеклянный шприц он набирал сам. Баян, кстати, покоцаный, старый. Потом подошёл, сунул мне в рот салфетку, чтобы слюни не текли, прицелился, и начал обкалывать десну. Как по мне, этот этап можно бы и пропустить. Главное — убрать изо рта источник бесконечной боли, от которой текут слёзы.
Сделав уколы, и подышав на меня смесью мяты, табака и кофе, доктор начал говорить что-то успокаивающее, при этом тихонечко звеня инструментами, которые доставал из стерилизатора. Я чувствовал как десна немеет, потом обезболивание начало расползаться на нёбо и верхнюю губу.
Наконец, он взял щипцы и встал передо мной. Левой рукой он взял мой подбородок, оттягивая его вниз, а правой сунул в рот блестящую железяку, схватил ею оставшийся кусок зуба и потянул его вниз. Раздался отвратный скрип, казалось, сейчас секунду — и всё, конец процедуры. Но что-то пошло не так, щипцы соскользнули с пенька, это вызвало у стоматолога короткий возмущённый шёпот. Сдаваться доктор не собирался, попытку повторил тут же, не откладывая. На этот раз всё пошло намного успешнее. Я сразу почувствовал, будто он выворачивает кусок челюсти, и вдруг стало легче, а рот наполнился кровью. Через пару секунд он на мгновение показал мне окровавленный трофей и бросил его в лоток. Вернее, в старую миску с щербинами на эмали.
Потом уже пошло неинтересное: пополоскать рот, сунуть тампон и помочь мне прижать его, потянув подбородок вверх. Челюсть противно ныла, верхняя губа казалась вареником, но я знал, что это пройдёт.
Миша расплачивался с эскулапом, а я сидел в кресле и трогал языком марлевую твердыню, сидящую на месте моего зуба. Верхняя пятёрка справа. Наверное, придётся не так широко улыбаться, как я привык до этого. Ну вот, уже и шутить начал. Значит, буду жить.
* * *
— Как хоть город называется? — спросил я у Миши, когда мы снова попали в безлюдные места.
— Езд. Вернёшься за зубом?
— Нет. Так, просто интересно стало.
Я ехал и думал, хватит ли такой жертвы нашему фарту, чтобы тот успокоился. Колесо у Яши — это его удача взяла, не наша. Пожалуй, я слишком долго думаю об всякой фигне. Надо просто жить. А то с этими размышлениями голова болеть скоро начнёт.
До темноты мы доехали к очередному посёлку. Не хотел даже узнавать, как он называется. Всё равно эти местные названия в голове не держатся совсем. Интересовало меня только одно: помыться и поспать. Даже есть не очень сильно хотелось.
Челюсть болела, а из лунки подтекала сукровица. Тампон от зубника я выбросил ещё днём, он пропитался кровью и начал бесить. Вместо него я оторвал кусок свежего носового платка, смочил его кипятком, а потом сунул в дыру между зубами. Может, и не стоило, но очень уж мне не нравился металлический привкус крови во рту.
Утром мы выехали, что называется, ни свет ни заря, перекусив наскоро лепёшкой с тушёными овощами. То, что ещё сутки назад было моим зубом, немного ныло, но ничего из лунки не текло, не пухло, только язык постоянно натыкался на щель, которой раньше не было. Потом, конечно, привыкну, но вот прямо сейчас — не могу.
До обеда мы ехали как и раньше: по пустынной местности с холмами. Иногда попадались остатки заброшенных хижин да парочка сломанных телег у дороги. И только вскоре после полудня остановились поесть и набрать воды. Пришлось даже проехать через довольно крупный для этих мест город. Я запомнил его название — Сирджан. Просто в дороге задремал, показалось, ненадолго, а когда открыл глаза, то увидел, что почти сразу за ним начинались горы.
* * *
Я думал, мы заночуем в этом самом Сирджане, двинувшись на штурм вершин с утра, но Яша так не считал. Дождавшись, когда опустеет чайник, он встал из-за стола и сказал:
— Комон!
Надеяться на канистры он не стал и долил бензобак до полного. А потом прямо на улице мы подъехали к колонке, в которой надо было качать воду самостоятельно, и залили три канистры. Кто знает, зачем нам столько воды? Впрочем, тащить не на себе, пусть набирает.
До первого перевала мы доехали минут через сорок. Оказался он совсем несерьёзным — к нему вела почти ровная дорога, так, пара-тройка поворотов, которые на серпантин не тянули. Движение здесь впервые после Тегерана оказалось довольно интенсивным. «Шевроле» обгонял всякие повозки и даже один раз — колонну грузовиков. И на встречке попадалось примерно то же.
После начала спуска я даже вздохнул облегчённо. Не так уж и ужасно. Хорошая дорога, сухая, никакой гололедицы, солнышко светит. Если такое ждёт нас и впереди, то ничего страшного. Не сегодня, так завтра доедем до места.
Спуск, кстати, оказался покороче подъёма. Но не это меня заинтересовало, а полицейский патруль внизу. Наткнулись мы на них километров через пять поездки по ровной дороге. Они выборочно проверяли транспорт и скопили у своего заслона небольшую пробку на обочине. В принципе, в этих местах проверка документов угрозой не является. Иностранцев ездит много, а уточнить наши данные в посольстве никто не сможет из-за отсутствия связи. Но мы их никак не заинтересовали. Регулировщик, который тормозил машины для проверки, вроде и начал поднимать руку, но потом вдруг передумал, махнул, мол, не задерживайтесь, и мы поехали дальше.
И снова мы встали на ночёвку уже в темноте. Караван-сараи стояли прямо у дороги, почти без промежутков, штук шесть или даже больше. Просто мы заехали в третий по счету.
Всё примерно то же самое, что и до этого. Только народу в харчевне побольше собралось. Среди местных я заметил и иностранцев. Рядом с нами ужинали трое немцев, о чём-то тихо переговариваясь. Сидели они развалившись, чувствовалось в их позах: хозяева жизни.
А в дальнем углу торчали четверо русских. Эти почти всё время молчали, обменявшись только несколькими фразами
