так, что молоко бы скисло. Рядом стояла Ива и слегка кивнула, заметив меня.
— Ты зачем меня прилюдно опозорил, воевода? — выпалил он, едва я переступил порог. — Я не маленький, чтобы отворачиваться, когда воины мои за отчизну смерть принимают.
Глава 24
Я бы поспорил с этими словами.
— Честь твою я не затронул, Великий князь, — спокойным тоном сказал я. — Нет чести в том, чтобы смотреть, как люди твои погибают. Есть только боль да злость. А она, как правило, плохой советчик. — Помолчав, я сообщил то, ради чего, по сути, и пришёл. — Когда тела подготовят к прощанию, ты сможешь сказать слово перед воинами. Это будет правильно. Воины должны видеть, что князь скорбит вместе с ними. Что их смерть для тебя не пустой звук. — Я повернул голову к дядьям. — Согласны со мной?
Дмитров с Меньшим закивали так дружно, будто я их за ниточки дёрнул.
— Воевода дело говорит, племянник, — пробасил Юрий. — Помянуть надо. А со словом мы тебе подсобим, чтоб гладко вышло.
— Подсобим, — эхом подтвердил Меньшой.
Иван чуть отмяк. Не сразу… сначала он покосился на Иву. Та ему слегка улыбнулась. И мальчишка тут же улыбнулся в ответ, забыв на миг про обиду.
— «М-да. Семён был прав… Об этом придётся думать, и думать всерьёз», — пронеслась у меня мысль.
— Ладно, — сказал Иван. — Пусть будет так, и я скажу прощальное слово.
Я кивнул, посчитав, что на этом можно и закругляться. Но не тут-то было.
— Но впредь, воевода, — он постарался придать голосу твёрдости, — я требую к себе отношения, как подобает… невзирая на мои года.
Честно, я мог бы соврать. Кивнуть, поклониться, наобещать с три короба и забыть на следующее утро. Но мой путь не таков.
— Прошу простить, Великий князь, — сказал я, — но этого я обещать не могу.
В шатре стало тихо. Дмитров с Меньшим переглянулись. Иван с недоумением посмотрел на меня, явно не ожидая, что ему вот так, в лоб, откажут.
— Что?
— Я отвечаю за твою жизнь перед твоей матерью. Я дал ей слово вернуть тебя живым и здоровым. И пока мы в походе, я буду делать всё, исходя из этого. Даже если тебе оно не по нраву. Даже если ты на меня осерчаешь. Живой и злой ты мне милее, чем мёртвый и довольный.
Иван с раздражением посмотрел на меня.
— Я тебя услышал, воевода, — чуть ли не прошипел он. — И больше тебя не держу. — И тут же добавил. — Только сделай так, чтобы моих воинов больше не убивали так… как нынче.
— Сделаю всё, что в моих силах, — сказал я, после чего поклонился и вышел.
Отойдя от шатра, я повернулся к своему телохранителю, что маячил в трёх шагах.
— Сходи к Шуйскому, — сказал я. — Передай, что через час у меня в шатре военный совет. Все воеводы должны быть.
— Сделаю, боярин, — он кивнул и потрусил в сторону шатра Алексея.
Я проводил его взглядом и снова посмотрел в поле, туда, откуда люди Ярослава возвращались с телами, и сплюнул, отгоняя дрянное настроение.
Воеводы собрались в шатре быстро. Видать, после утренней казни всем было не по себе, и каждый понимал, что разговор будет невесёлый. Шуйский, Холмский, Пронский, Ярослав, оба Рюриковича.
Я разложил на столе пергамент с картой местности и только открыл рот, чтобы начать, как полог откинулся.
Вошёл Иван.
Все присутствующие, и я в том числе, тут же поднялись и поклонились. Он сел рядом со мной, поправил кафтан и махнул мне рукой, давая понять, чтобы я продолжал.
Я мысленно усмехнулся. Ну надо же, отходчивый какой… или же просто не хочет при воеводах показывать, что обижен на меня. Что ж, и то, и другое мне на руку.
— Сегодня, — начал я, обводя взглядом собравшихся, — мы столкнулись с тем, чего могли не допустить. Наши воины проспали врага. Караульные у болота были взяты живыми. А это значит одно… они не были готовы. Их застали врасплох.
В шатре повисла нехорошая тишина. Ярослав смотрел в стол. Я знал, что бью по больному. Но молчать было нельзя, потому как предстояло сделать работу над ошибками. И если промолчу сейчас, завтра под рогожей будет лежать кто-то ещё.
— Воевода, — подал голос Семён, — спали они. Я траву осмотрел, и в одном месте примята она была под лёжки. Один караулил, двое спали. А потом, видать, и тот, чья очередь стеречь была, тоже глаза смежил.
Ярослав зло цыкнул.
— Ярослав, — повернулся я к нему. — Ты сам всё слышал и по-хорошему о мёртвых так говорить негоже, как и память их марать не дело. Но если мы сейчас не вынесем из этого урок, то хоронить будем каждый день.
Он поднял на меня глаза и кивнул. После чего я обвёл взглядом остальных.
— Мы на чужой земле. И если кто-то ещё вздумает валять дурака на посту, мы будем смотреть на казни каждое утро. Как наших воинов рвут лошадьми посреди поля на потеху врагу.
Я наклонился над картой.
— С этого дня караулы ходят по семь человек. На болоте, где дворянин Медведев тропку нашёл, ставить пятнадцать. И всех при арбалетах или луках. И саму тропу обставить ловушками, — продолжил я. — Колья, петли, что там ещё охотники умеют. Среди воинов наверняка есть промысловики… вот пусть и займутся. Кто белку в глаз бьёт, тот и на татарина силок поставит. Чтоб всякий, кто сунется через топь, либо ногу оставил, либо голову.
— Сделаем, — сказал Холмский. — У меня в полку двое зверобоев есть, с Двины. Эти что хочешь смастерят.
— Вот и хорошо. — Я сделал паузу, продолжил. — Теперь о другом. Ночные стрельбы дело своё сделали. Но главной цели мы не достигли. Ни Халиль, ни Ибрагим под ядрами не легли.
— И ты, воевода, предлагаешь нынче снова по ним пострелять? — спросил Пронский.
— Нет.
Он удивлённо моргнул, видимо ожидая другого ответа.
— Не предлагаю, — повторил я. — Раз, они там обожглись… теперь наверняка ждать будут.
Я снова склонился над картой, провёл пальцем от татарского лагеря к нашим редутам.
— Поэтому думаю
