бормоча. Я не понимал значения символов, но видел, что старик недоволен. Он сердито собрал кости и бросил их снова. И снова сверху оказались те же руны.
Отложив кости, шаман достал маленький резной тотем из белой кости, похожий на позвонок огромного животного. Резьба изображала переплетение зверей, рун и абстрактных узоров. Он приложил тотем к моей груди. Я не мог понять, был ли он теплым или холодным — ощущения смешались. Но я отчетливо почувствовал пульсацию, словно тотем был живым и бился в унисон с моим сердцем. По телу пошло странное ощущение — смесь тепла и холода, покалывание, давление изнутри и легкое головокружение.
Все это время Эйнбейн не произнес ни одного связного слова. Только хмыкал, сопел, издавал гортанные возгласы. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь брови то хмурились, то разглаживались. Но я чувствовал, что его единственный глаз видит нечто, недоступное мне.
Наконец, осмотр закончился. Шаман отступил на шаг, удовлетворенно кивнул сам себе и убрал свои ритуальные предметы в мешочки. Затем он повернулся к моему отцу и жестом подозвал его: «Иди сюда».
Роб подошел к шаману. Прежде чем начать разговор, он сделал уважительный жест в сторону зачарованного сундука, который так и остался стоять у костра.
— Мудрый, — произнес Роберт на ломаном древнегерманском. — Остальное мясо — твое. Дар за твою мудрость и помощь.
Старик медленно повернул голову в сторону сундука, его единственный глаз на мгновение блеснул в свете костра. Он коротко кивнул — дар принят. После этого он жестом велел отцу отойти с ним в сторону. Они удалились метров на двадцать, к самой стене резервации, превратившись в две темные, неравные по росту фигуры.
Фридвульфа тут же сжала мои плечи, ее огромные руки легли на них, как каменные плиты. Я пытался вслушаться в разговор, но до меня доносились лишь обрывки фраз, низкий рокот голоса шамана и напряженный тон отца. Позже, когда мы остались одни, отец, все еще бледный и взволнованный, пересказал мне суть их диалога.
Бейнмод говорил загадками, на дикой смеси языков и гортанных звуков, сопровождая каждое слово ритуальными жестами.
— В мальчике поют два сердца, но кровь одна, — пророкотал он, ударив посохом о землю. Раз. — Одно сердце старое, как горы. Тяжелое. Помнит и знает то, что было, что будет и чего не было.
Второй удар посоха.
— Другое — молодое, как весенний ручей. Быстрое. Хочет расти.
Третий удар.
— Их нужно подружить. Связать нитью духа, — старик сложил ладони одна на другую, а затем резко перевернул. — Иначе одно затопит другое. Мальчик не болен. Мальчик — двери. Смотрит в два мира разом.
Он начертал в воздухе пальцем светящуюся руну, похожую на ворота.
— Ритуал закроет старые двери, откроет новые. Правильные. Он не великан. Не маг. Он — между. Мост.
Шаман развел руки в стороны, а затем соединил их перед собой.
— Племя его не примет. Но сила наша в нем. Пусть растет в вашем мире.
Отец, по его собственным словам, был в ужасе. «Что значит "два сердца"? Он одержим?» — спросил он, и в его голосе звенела паника.
Шаман лишь покачал головой. «Нет. Душа одна. Но память — двойная. Как эхо в пещере».
«Ритуал… он безопасен?» — это был главный вопрос.
Старик усмехнулся, обнажив беззубые десны. «Боль будет. Страх. Но смерти нет. Он проснется сильнее».
«Когда?» — спросил отец, понимая, что выбора у него нет.
Шаман поднял свой единственный глаз к ночному небу. «Третья ночь. Полная луна. Время духов».
Роберт кивнул. «Хорошо. Третья ночь. Мы будем готовы».
Старик, удовлетворенный, развернулся и, не сказав больше ни слова, медленно побрел к своей землянке в корнях тройного дуба.
Когда отец подошёл, я сразу увидел по его лицу — что-то произошло. Что-то важное, может быть пугающее.
— Что он сказал? — спросил я, как только он оказался достаточно близко.
Роберт посмотрел на меня, потом на Фридвульфу, которая всё ещё держала меня за плечи, потом на окружающих великанов, которые смотрели на нас с любопытством.
— Позже, — сказал он тихо, но твёрдо. — Поговорим потом. Не здесь.
Он не хотел пугать меня при всех, не хотел обсуждать личное на глазах у племени. Это было разумно, но не делало ожидание легче.
Я кивнул, сглотнув комок в горле. Позже так позже.
Глава 24. Великанье гостеприимство
Три дня ожидания начались в ту же ночь, когда шаман назначил дату ритуала. Три дня, которые нужно было провести в поселении великанов, наблюдая, участвуя, привыкая к жизни, которая была настолько далека от моей обычной, что казалась принадлежащей другому миру, другому времени. Я будто еще раз переместился во времени. Но не десятилетия, а на целые тысячелетия назад.
Фридвульфа настояла, чтобы мы с отцом остались в её шалаше. Это было логично — она моя мать, я её сын, и по законам племени мы должны были жить вместе, пока находимся здесь. Отец согласился без возражений, понимая, что отказ оскорбил бы её.
Условия были спартанскими. Внутри было темно, полумрак нарушался только слабым светом от очага в центре — небольшого кострища из камней, в котором тлели угли. Дым поднимался к отверстию в верху конуса, но не весь — часть оседала внутри, делая воздух густым, дымным, режущим горло при первом вдохе.
Пол был покрыт толстым слоем лиственной подстилки — сухие листья, хвоя, мягкая трава, уложенные слоем сантиметров тридцать. Поверх неё лежали шкуры — медвежьи, оленьи, кабаньи, грубые, но тёплые. Жёстко. Колко. Листья под шкурами шуршали при каждом движении, хвоя впивалась сквозь ткань одежды, оставляя мелкие царапины на коже.
Запах был тяжёлым, удушающим. Дым, въевшийся во всё — в стены, в шкуры, в саму землю. Шкуры пахли зверем, кровью, дублением. Пот — не резкий, но постоянный, запах тела, которое не мылось каждый день, а полагалось на магию маскировки для охоты и на естественные процессы для остального.
Температура была терпимой. Очаг в центре излучал тепло, нагревая воздух внутри шалаша до комфортного уровня. Но ночью, когда угли остывали, становилось холоднее. Не ледяным, но достаточно прохладным, чтобы хотелось укрыться плотнее. Во всех случаях спасали чары отца. Он выгонял дым магией, утеплял одежду и шкуры, подвешивал светляки под крышу. Но даже так он не мог нивелировать все неудобства.
Звуки. Постоянные, навязчивые. Храп великанов из соседних шалашей — громкий, раскатистый, похожий на рычание спящего зверя. Треск костра центрального кострища, который тлел всю ночь. Звуки леса, за стенами поселения, постоянно напоминающие о том, где мы находимся.
Я спал
