охоты, потом долгий период восстановления в поселении. Отдыхали, наедались впрок, накапливая жир и энергию для следующего похода в лес. Это был естественный ритм их жизни, отработанный тысячелетиями эволюции.
Когда они все же выходили, то часто вели себя так же, как и дети. Ссорились из-за пустяков — кто сидит ближе к костру, кто взял лучший кусок мяса, кто первым увидел что-то. Боролись друг с другом, выясняя место в иерархии, доказывая силу. Драки были короткими, резкими — толкнул, повалил, прижал плечом к земле, встал с довольным рыком.
Иногда тренировались — точили оружие на больших точильных камнях, метали копья в мишени из сена, наносили удары дубинами по толстым стволам, вбитым в землю. Но это было скорее развлечением, чем систематической подготовкой. Поточили немного, надоело — бросили, пошли обратно в шалаш.
Рассказывали истории охоты вечером у костра — громко, с жестами, с рёвом, изображая, как убили медведя, как поймали кабана, как один из них чуть не погиб, но товарищи спасли. Истории были полны гордости, храбрости, преувеличений. Охота была событием, которое прерывало монотонность будней, давало смысл существованию.
Я слушал, сидя в стороне, не понимая языка полностью, но улавливая смысл из жестов, интонаций, мимики. Понимал: великаны не были дисциплинированной армией или организованным обществом. Они были племенем, живущим по законам природы, экономящим силы, проводящим большую часть времени в покое, активизируясь только тогда, когда это необходимо.
Они смотрели на меня косо, когда замечали. Недоверие, презрение читались в глазах. Я не охотился, не тренировался, не доказал свою силу. Для них я был бесполезным, слабым, недостойным уважения.
После ужина, когда племя собиралось у центрального костра, начинались песни.
Гортанные, ритмичные, похожие на горловое пение монголов или жителей севера, которое я слышал в прошлой жизни. Низкие звуки, вибрирующие в груди, создающие обертоны, которые казались отдельными голосами.
Музыкальных инструментов не было. Только голоса, хлопки в ладоши, удары ладонями по земле, по деревяшкам, по бёдрам, создающие ритм, на который накладывались мелодии.
Фридвульфа подпевала, и я впервые услышал её голос в пении. Низкий, мощный, красивый. Она не пела громче других, но её голос выделялся, пронзал сквозь общий хор, добавлял глубину и силу.
Я слушал, завороженный. Музыка была чужой, непонятной, но она трогала что-то глубоко внутри, пробуждала эмоции, которые трудно было назвать. Тоска? Ностальгия по чему-то, чего никогда не было? Связь с предками, с кровью, которая текла в моих жилах?
Великаны пели о прошлом, о героях, о битвах, о богах, которых они почитали — древних, забытых большинством мира, но живых в памяти племени.
Я не мог подпевать. Не знал слов, не знал мелодий. Но слушал, впитывал, чувствуя, как эта музыка становится частью меня, частью опыта, который изменит меня навсегда.
Три дня в поселении превратились не только в наблюдение за жизнью племени, но и в испытание моих отношений с матерью. Фрида использовала каждую минуту, каждый час, чтобы быть рядом, компенсировать долгую разлуку, впитать в себя присутствие сына, который был здесь временно, который уедет и, возможно, никогда не вернётся.
Куда бы я ни пошёл, она следовала за мной — не навязчиво и не агрессивно, но неотступно, как тень, привязанная к телу и не способная существовать отдельно. Когда я ходил по поселению, осматривая шалаши и наблюдая за жизнью племени, она шла сзади, на расстоянии нескольких метров, не вмешиваясь в мои действия, но всегда присутствуя на периферии зрения, готовая подойти, если понадоблюсь или если кто-то подойдёт слишком близко с непонятными намерениями.
Когда я садился у костра, она садилась рядом — всегда на расстоянии вытянутой руки, так что могла дотронуться в любой момент, положить руку на плечо или погладить по голове. Когда я спал, она спала рядом, не в своём углублении на противоположной стороне шалаша, а рядом со мной, на той же подстилке, обнимая во сне с той неосознанной силой, которую контролировать невозможно. Я просыпался иногда посреди ночи, задыхаясь в её объятиях, зажатый между огромными руками, лицом уткнувшись в её грудь, и вырывался осторожно, стараясь не разбудить, отодвигался, пытаясь дышать свободнее и найти более комфортное положение. Но через час она снова придвигалась, обнимала, прижимала — инстинкт материнской защиты, которому она не сопротивлялась даже в глубоком сне.
Роберт наблюдал за этим с сочувствием, иногда бросая на меня извиняющиеся взгляды. Но не вмешивался, понимая, что это её способ компенсировать годы разлуки. Напитаться присутствием сына, пока он здесь, пока есть возможность прикасаться, чувствовать, убеждаться в его реальности.
Фридвульфа выражала любовь единственным способом, который знала и которому её научили собственные инстинкты и традиции племени — через физический контакт, заботу о пропитании и редкие, но значимые дары. Она гладила меня по голове постоянно, и огромная рука опускалась на макушку, проводила по волосам, гладила затылок с той же нежностью, с какой человеческая мать гладила бы младенца. Для меня это было странно, потому что я не был маленьким и не был беспомощным, но для неё я всегда оставался тем младенцем, которого забрали слишком рано, не дав ей возможности вырастить, воспитать, защитить.
Обнимала она меня сильно, до боли — каждые несколько часов притягивала к себе, прижимала к груди, держала минуту, две, дыша глубоко, словно вдыхая мой запах и запоминая его на случай, если это последняя встреча. Рёбра сжимались под давлением, воздух выходил из лёгких, но я терпел, не сопротивлялся, не просил отпустить, потому что знал — это важно для неё, это её способ сказать то, что словами выразить не может.
Из раза в раз повторяла те же действия у костра, что и в первый раз. Кормила она меня лучшими кусками, отдавая самые вкусные или самые жирные и сытные части мяса, которые считала деликатесами. Сама она ела меньше, отдавая мне большую часть своей порции, настаивала, чтобы я ел больше, становился сильнее, рос здоровым — материнская жертвенность, древняя и инстинктивная, не требующая слов и объяснений. Каждый раз мне приходилось возвращать ей эту лишнюю для меня еду, уговаривать принять ее обратно.
Поздними вечерами она мне пела на ночь. Тихо, чтобы не разбудить Роберта, который спал на своей шкуре на другом конце шалаша. Колыбельная на древнегерманском, мелодия простая и повторяющаяся, успокаивающая в своей монотонности. Я не понимал большинства слов, но интонация была ясной — любовь, нежность, желание защитить, убаюкать, дать спокойный сон. Голос её, такой мощный и грубый днём, становился мягким, почти нежным, вибрировал низко, создавая вибрацию, которая проникала в кости и успокаивала даже
