Мы – попаданцы, спасаем мир - Дмитрий Карпин

и принимающие форму небольших смерчей. – Тут голос Громова-старшего стал серьезней, а единственный глаз, будто вглядываясь в прошлое, перестал моргать и застыл на стеллаже книг, возможно, он сфокусировался на той самой Черной пирамиде на обложке старой книги. – Я лично видел, как один такой смерч обрушился на машину владык пустоши. Казалось, он прошел ее насквозь, не закрутил ее, не раскидал людей, а лишь прошелся сквозь нее, и машина встала, но люди в ней оказались мертвы. Когда все стихло, мы с Гончаровой устремились к автомобилю и увидели, что тот весь покрыт ржавчиной, будто бы проехал сквозь само время, постарев на добрые столетия, а люди… их тела превратились в истлевшие от времени мумии.

– Ни ху…

– Не сквернословь!

– Ну, тогда других выражений для описания этого явления у меня нет.

– А вот Гончарова нашла тысячу слов, чтобы описать это. Смерть людей ее вообще нисколько не покоробила. Помню ее первые слова: «очень даже интересно», и потом она принялась посылать туда одну группу за другой, как выразилась, в экспериментальных целях.

«Похоже, воспитание Третьего рейха взяло над вами верх, фрау Джулия Крюгер», – вздохнул Денис.

– Но не суди ее строго, сынок, – неожиданно сказал отец. – Как бы жалко ни было жертвовать людьми, но эти жертвы были необходимы, как и те, что нам еще придется принести ради того, чтобы вернуть все на круги свои.

Денис с удивлением взглянул на отца.

– Ты говоришь совсем, как она, а не как милиционер Советского Союза, которого я узнал в этом мире.

Громов-старший покачал головой и усмехнулся, отчего его щека под черной повязкой нервно задергалась.

– Того опера, с которым ты познакомился в этом мире, уже давно нет, сынок. Он умер, как только его ноги вступили на красный марсианский песок, и душа его разочаровалась в советском правосудии.

– Старая, как мир, история, – вздохнул Денис. – Твой мир рухнул, и тебе потребовался тот, кто даст тебе то, ради чего жить. И вот ты нашел себе пастыря, и им стала Юля.

Громов-старший повернулся к сыну, взглянул на него с печальной улыбкой и произнес:

– Но разве ты не убеждал меня в том же? Разве ты не говорил мне, что этот мир не первоначален и что из-за игр со временем он и сделался обреченным? Не ты ли в этой самой комнате убеждал меня в том, что все можно исправить, главное перестать себя жалеть и вспомнить, кто ты?

– Да, это был я. И все это я прекрасно понимаю!

– Тогда почему внутри себя ты встаешь в позу, Денис? Жертвы есть всегда, без жертв не обойтись. К тому же, если мы все исправим, этих людей, что живут в этом мире, уже никогда не будет существовать, ни их, ни Кики и Игорька, ни даже меня, поскольку в вашем мире для меня нет места, и с этим я готов смириться. Так почему же в душе своей ты встаешь в оппозицию?

Денис вздохнул и тут же ответил на втором выдохе:

– Я просто зол на нее!

– Кто ты, Денис? – вдруг спросил отец.

– Я?

– Да – ты! – Громов повысил голос. – Кто ты, Денис?

– Я Страж времени, – неуверенно произнес горе-попаданец.

– Не слышу!

– Я Страж времени! Я Страж времени! Я Страж времени, черт подери! – почти выкрикнул Денис.

– И какова твоя главная задача?

– Спасти мир и все исправить! – он на секунду задумался, а потом, наконец, добавил: – Исправить все, не размениваясь на цели, средства и несмотря на жертвы, что придется принести.

Громов-старший улыбнулся и, открыв рот, грубовато пропел:

Слышу голос из прекрасного далека,

Он зовет меня в чудесные края,

Слышу голос, голос спрашивает строго:

А сегодня, что для завтра сделал я.

После чего потрепал сына по волосам и встал.

– А теперь идем к ней.

– Денис! – Юля заключила его в объятья и крепко прижалась.

Ее аромат, сладкий и немного мятный, похоже, из коллекции собственноручно приготовленных духов, ударил ему в нос, слегка защекотал там и наверняка затуманил разум, поскольку парень и не думал обнимать плутовку, но руки сами собой обхватили ее и прижали к груди. Мягкие рыжие волосы, отчего-то заплетенные в африканские косы-дреды, приятно защекотали подбородок, и его руки прижали ее еще крепче.

– Юля, – прошептали губы.

– Денис, – прошептала она в ответ и как кошка потерлась щекой о его грудь. – Как же я мечтала, что ты однажды придешь.

Она отстранила голову от его груди и снизу взглянула на него, ее большие карие глаза поблескивали от слез, но радужная оболочка светилась от счастья. От этого взгляда по позвоночнику Дениса пробежала легкая дрожь, а дыхание сперло.

– Юля, – выдохнул он.

– Денис, – произнесла она, и ее алые, такие чувственные и слегка пухлые губки потянулись к нему и жадно впились в его уста, словно губы умирающего от жажды, прошедшего длинный путь по пустыне и, когда надежда уже покинула его, нашедшего свой оазис.

И оазис дрогнул, и, одурманенный сладко-мятными нотами подчиняющих себе ароматов, Денис со страстью принялся целовать Юлю. Его руки коснулись ее гладких щек, стараясь прижать ее уста к своим, как можно крепче, а затем левая утонула в огненно-рыжих дредах, а правая поползла по спине, по белой сорочке, кроме которой на ёжике ничего не было. Руки скользнули под сорочку и убедились в том лично, ощутив лишь голую упругую попку. Обе пятерни впились в вожделенные булочки и еще крепче прижали девушку к себе. Юля же меж тем целовала ему шею и уже начала расстегивать пуговицы на его рубашке. Некоторые из пуговиц не поддались, и тогда девушка просто дернула сорочку в стороны, и пуговицы разлетелись, но они не обратил на это внимания, ёжик лишь взяла рубашку за края и потянула Дениса за собой. Не глядя по сторонам, парень зашагал вперед, так и продолжая целовать ее везде, где только мог дотянуться. И вот они врезались в стол. Секундное замешательство, а затем сама страсть подсказала решение – и все, что было на столешнице, полетело вниз. Денис вновь схватил Юлю за попку и закинул ее на стол. Она оплела его ногами, стянула с него порванную рубаху и, опустив руки, принялась быстро расстегивать его ремень.

– Юля, – дрожащим голосом произнес парень.

– Денис, – опуская его штаны вниз, игриво улыбнулась ёжик.

Он притянул ее к себе и вошел. Из ее груди вырвался сладкий стон, коготки впились в спину и, царапая, поползли вниз, к его пятой точке, но это лишь разожгло его пыл, и,