— Мда. — Я зубами скрипнул. Натерпелись люди русские на приграничье.
— Так вот. С одной стороны-то, разбой, грабеж. С другой люди-то не дураки. Их грабят, а они по лесам прячутся, и дворяне, что там еще есть, да и холопы даже, налетают ночами, режут. Вот и идет бойня такая. Повидали мы с братьями многое за эти месяцы сидения там. — Он подкрутил ус, продолжил. — Потом слух пошел, что пищали придут проломные скоро. Из Риги. А если так, то постреляют неделю, две и погонят нас на штурм. А кого? — Он прищурился.
— Казаков. — Я ответил, понимая, что не шляхте же лезть на стены.
— Да. Нас в первых рядах. Черкасы же они вроде как свои, хоть и за людей их шляхта не считает. Да и они больше грабят окрест, собрать, сплотить, еще попробуй. Вот и подумал я, что делать мне на штурме нечего. Только людей положу своих. А здесь еще письмо… — Он замолчал, задумался.
— Что по воеводам, полководцам?
— А, так я о чем начал-то. — Продолжил Заруцкий. — Жолкевский у них, человек очень толковый. Даром, что шляхтич. Понимает все. И в осаде, и в полевом бое. Да, к нему и не подойдешь, несет себя высоко, самому королю перечит. Но. По делу.
— Его же на нас послали. — Проговорил я спокойно.
— Да. Вроде как. Ходили слухи, что к Москве идти ему надо. Король ярился, с ним когда говорил. А как про пушки речь зашла, отправить подальше от себя решил. С пушками-то и дурень взять может… Крепостцу-то. Ума-то не надо. Стой на позиции и долби. Стена обрушится и тогда штурмуй.
— А сколько с ним может быть? С Жолкевским?
— Да много не даст ему Жигмонт. Он же сам себя славой овеять хочет. Хотя… Там при нем эти еще…
— Кто? — Была уверенность у меня, что ответ я знаю.
— Рыцари. — Заруцкий не сдержался, сплюнул зло. — Прости господарь, что в доме, но… Твари они лютые. Для них вообще нет никого. Даже шляхтич для их этого… Атамана их в общем. Никто. Как цари ходят, носы свои немецкие задрали.
— Много их?
— Да, черт разберет. Вроде десять, может, двенадцать. Они с поручениями постоянно куда-то мотаются.
— И получается значит, король Жигмонт на Жолкевского виды имеет и не очень они ладят.
— Да, так и есть. Сил ему король мало дал. Где-то тысячи три, думаю так. Но… — Усмехнулся Заруцкий от души. — Этот пан не так прост. У него и свое малое войско есть. Да и пойдут с ним еще рыцари, которые сидеть устали у Смоленска. Думаю, как только скажет ему король, иди, так тысяч десять с ним и уйдет.
— Десять. — Черт, это прямо много. Особенно если учесть, что у Жолкевского там довольно много крылатой гусарии.
— Ну, может семь. Но! Но, господарь. За ним крылатые бестии эти. — Подтвердил он мои мысли. — Латные паны. А с ними ой как тяжело-то биться. В поле-то совсем плохо.
— Ясно. Выходит, когда вы уходили из-под Смоленская, Жолкевский еще на Москву не пошел.
— Да, все так. Но разговоры говорили. Думаю, это дело нескольких дней. — Задумался он. — Ну и мы же пешими шли, медленнее. А они конными пойдут. А это быстрее. Так что жди со дня на день вестей.
Мда. Клушино уже точно не будет. Получается, что не мы наступаем и ляхи нам противодействуют, а наоборот. Наш кулак несется навстречу посланному к Москве воинству Речи Посполитой.
А мы что имеем? Передовые полки, которые где-то на западе. Да и рассеять их, смять может лихой удар гусарской кавалерии. Ситуация неприятная. Был план навязать им сражение там, где мне нужно, где выгодно. А выходит, что как бы не пришлось биться где придется.
— Что до тех, кто от Тушино перебежал?
— Мы… Вот видишь здесь, а не с Жигмонтом. Еще несколько ватаг казацких. Что поменьше. Думаю, большинство тоже бы разбежалось. — Он скривился. — Я — то чего так мало привел? Туда ушло со мной, считай пять тысяч, а сейчас одна осталась. Зато самая надежная.
— Чего?
— Говорю же, господарь, разбежались. Жигмонт платит плохо, еды там мало. Ляхи жрут в три горла, что остается черкасы подъедают, а мы… Мы на правах паршивой овцы. Кому такое понравится-то?
Я кивнул, да ситуация, конечно… Неприятная.
— Ну а этот, Сапега. Там же с королем один, а в Тушине иной был.
— Да. Верно. Эти, думаю, останутся при Жигмонте. Поручения какие-то выполнять будут. Там еще и татары были. — Он дернулся, словно вспомнил. — Были касимовцы. Ураз-Мухаммед служил Диметриусу, а потом переметнулся к ляхам. Больно они ему песни пели сладкие, медом поили и в уши вливали прямо… Что он потомок Чингиза, их этого. Ходил он, словно не три сотни оборванцев нищих с ним, а целых тридцать тысяч латников. — Заметался, словно ворон закаркал Заруцкий — Ну а потом… Ушел. А возвратился прямо перед моим отъездом. И… — Лицо казака стало довольным невероятно.
— И?
— Да что… Что Ураз-Мухаммед, что сынок его Мухаммед-Мурад упились в тот же день до смерти.
— Ого. На радостях? — Я был удивлен, хотя зрело в голове моё понимание. Они же не выполнили указания по убийству Димитрия. Не привели к согласию Калугу и людей, что еще верны были калужскому вору. А значит, все просто. Не справился, получай наказание.
— На радостях… — Скривился Заруцкий. — Поговаривали, что отравили их. В пойло влили гадость какую-то. Вот я на это все посмотрев… Еще больше решил, еще сильнее, что пора бы договоры с королем этим Жигмонтом и его рыцарями рвать и идти на тебя смотреть.
Уставился на меня лихой казак.
Я его по плечу похлопал.
На этом военный совет был закончен. Понимание диспозиций сил наших и про польских более-менее сложилось. Понятно, что все не очень просто и могло отличаться от реальности. А также могло измениться за время. Но выходило, что с Жолкевским идет на нас не более десяти тысяч. Сила-то огромная, ведь в массе своей это конница, причем латная. Прямо под Смоленском стоит Лев Сапега с Сигизмундом и при них порядка двадцати с небольшим тысяч верных людей. Туда едет артиллерия, и скоро Смоленску станет совсем нелегко.
Ну а еще окрест, по всей области вокруг осажденного города, дней на пять, пожалуй, пути, а то и на семь — десять, лютуют банды разбойников. Казаки и ляхи грабят, убивают и творят черти что с мирным населением.
Ну а люд русский, озверев вконец от такого, берется за топоры, вилы, косы, сохи, все что можно пустить в ход против татей проклятых. Прячется по лесам и партизанит. В этом холопам помогают малочисленные, оставшиеся в живых и не запертые в кресле служилые люди.
Идет настоящая народная война.
Ну и, что меня из всего этого порадовало, так то, что нет единства у панов. А это всегда большой плюс. Когда каждый воевода, гетман, король, магнат или кто бы — то ни было, тянет на себя одеяло, оно для общего дела плохо.
Перекусив едой, приготовленной слугами в приемном покое, я навис над картой и крепко задумался. Как действовать? Если прав Заруцкий и уже вот-вот к нам примчится гонец, доложит — идут ляхи. И хорошо, если это будет человек издали. А если мои вестовые, которые на день пути вперед уходят? За день против такой мощи подготовиться биться — нелегкий путь.
Вздохнул, погладил подбородок.
Сложно, но решение, казалось бы, появлялось.
Глава 5
Я смотрел на карту. Пожалуй лучшую, что я видел за последнее время.
И дело не только в том, что нарисована хорошо. Московские по качеству не уступали этой. Здесь фигурками, деревянными «матрешками», обозначено примерное расположение русских и польских сил. Причем наши разрознены, а ляхи преимущественно у Смоленска. Есть те, что в северных землях и бывшие сторонники Лжедмитрия — Лисовский с Просовецким и Нижегородские полки.
Информация более или менее актуальная. Лжедмитрия под Калугой уже нет, убран. Мое воинство обозначено движущимся из Москвы.
Так.
Можно зарыться в землю здесь, под Можайском, опереться на монастыри и ждать. Можно добраться до места, где смоленская дорога идет через Москву-реку и там встать в построенных острогах. Или Клушино. Нет, как-то не хочется. Слишком уж плохо там все кончилось. Не стоит даже думать о том, чтобы биться там. Гиблое место.
