Но здесь все было сложнее. Шляхтянка забрала его сердце.
Черт, мне даже было как-то жаль его. Жестокий, суровый, бесстрашный, но влюбленный. По — дикому, по-своему, но… Отрицать чувства невозможно.
— Иван Мартынович. — Я проговорил с пониманием. — Я все понимаю, но и ты пойми. Смута может многое списать. Хочешь верь, хочешь нет, но. Она говорила о тебе…
Он дернулся, зло ощерился, зыркнул на своих сопровождающих.
— Боярчик… А давай мы вдвоем прогуляемся и поговорим о… О делах наших. — Он скалился и я чувствовал, что не одобряют его страсть собратья.
Все они готовы терпеть, верили ему почти всегда. Но только вот эта Мнишек. Любое упоминание о ней, что шло вразрез с идеями товарищества, казацкого братства, вызывало у них невысказанные сомнения. Почему они молчали? Уверен, тот кто ляпнул бы хоть слово, получил бы в морду, а то и был зарублен.
Я махнул своим, мол, отъеду. Нормально все.
— Господарь. — Процедил Богдан. — Это… Это…
— Так надо, казак. — Ответил я спокойно и тихо. Повторил — Так надо.
— Пройдемся. — Решил я, что пешком будет несколько надежнее. У него на коне там и пистолеты, и аркебуза. Следить за его руками и руководить конем, мне вообще не с руки. А пешком — да не успеет он ничего сделать.
— Добро.
Он слетел с коня, и мы двинулись с ним. Шли плечо к плечу в сторону стен монастыря, что рядом был. Трава, высокая вокруг, была чуть ниже пояса. Выпас отличный. Сенокос скоро будет, это точно.
— Знаешь ты, парень, как… Как в самое сердце ударить. — Процедил Заруцкий.
Оказалось наедине он не такой уж и кремень. Больше при своих кичился и нес себя, как скала. А один на один попроще оказался. Не такой заносчивый, хотя и все такой же простой, злой и прямолинейный.
— Давай начистоту, Иван Мартынович. Твои люди тебя не слышат. Понимаю, при них-то сложнее говорить.
— Умный черт…
Я пропустил его слова мимо ушей.
— Варианта у тебя, в целом два. — Мы отошли шагов на сорок от стоящих друг против друга наших малых отрядов, повернулись лицами друг к другу.
— Это какие? — Он смотрел на меня прищурившись.
— Ты служишь мне или ты пытаешься удрать.
— Мне нравится второй вариант. — Процедил казак. — Больно ты дерзкий, боярчик.
Я рассмеялся, а он резко схватился за рукоять сабли.
— Не позволю ржать над собой… Даже тебе, царик.
— Уймись. — Я руку поднял, взглянул на него сурово.
И он действительно послушался. Ощутил, видимо, всю ту мощь, что за моими плечами стояла. Он же не верил, что я сам войско веду. Как и все, как многие, думал, что за мной люди какие-то. Опять сговор боярский и все эти отвратные происки.
Но я сам — сила. Я — Игорь Васильевич Данилов.
— Выходит так. Остаешься или уходишь. Уходить-то тебе, по факту некуда?
— Что, мест мало?
— Скоро будет мало. Дон? Запорожье?
— Не… К черкасам я ни ногой. Они иной сорт. Иной народ.
Я пожал плечами, мол, тебе судить.
— Ну уйдешь ты на Дон и что дальше? Пройдет десять лет, двадцать. Мы все равно постепенно заберем свое. Воронеж уже стоит крепко на Дону. Мы дальше пойдем. Мы бить будем татар. Нам бы Смуту прекратить, а там… — Улыбнулся с надеждой в глазах. — А там уже и татар погоним. Если с ляхами сдюжим, что нам татары, а?
Он мотнул головой, молчал.
— Я тебе предлагаю женщину. Мнишек перекрестится в православие. Она уже в Москве, она в соборе три раза в день молится. Гермоген при ней. Говорит. Учит.
— Патриарх? — Глаза его расширились.
— Да. Старик патриарх. Я его просил.
— Ты… Просил?
— Пока не царь. Пока приказать не могу. — Я улыбнулся самодовольно, подчеркивая силу свою и власть. — А если Собор изберет и ему смогу и тому, кто после него будет.
— Слова. — Прошептал Заруцкий, стоял в землю смотрел.
— Смотри. Какой расклад, атаман. — Продолжил я. — Между нами, казаками…
Он дернулся, воззрился на меня, не понимая, а я продолжал:
— Ты возьмешь в жены Мнишек. Я дам тебе в управление какую-нибудь землю, и станешь ты… Скажем — князь Заруцкий.
— Какой я тебе к чертям князь… — Начал было он.
— Ты дослушай. — Я остановил его резко и зло. — Дослушай, Иван Мартынович
Он что-то прошипел, но замолчал.
— А раз князь, то можешь рассчитывать на то, что дети ваши с Мнишек будут претендовать на… — Я сделал паузу. — На ее земли. Смекаешь?
Он воззрился на меня. Непонимание в глазах стало меняться на нарастающее удивление.
— Ты вот черкас не любишь, Иван Мартынович, а они же тоже… люди православные.
— Да разбойники они… Сущие дьяволы.
Я усмехнулся.
— Ты своих — то парней видел? Давно?
На удивление он улыбнулся, уставился, рука дернулась, словно по плечу меня хлопнуть захотел.
— Мои парни в деле были. Да в таком, что пора сказы сказывать. — Проговорил с довольной миной на лице. — Слушай. А ты мне нравишься. Я, черт! Черт! Я же не верил. Ты понимаешь. Тебе же двадцати нет. Думал все, а как? Как! Письма эти, хитрости. Марина пишет. А ты знаешь… Брат. — Он это как-то осторожно проговорил. — Пока же можно, да, пока ты не царь. Так вот. Брат. Я же ее… Черт, седина бороду, бес в ребро. Люблю. Дурак. Больше жизни люблю. Как мальчишка. И вот тебе говорю. Честно и откровенно. Готов я. И люди мои пойдут. Только. Только не обмани. — Лицо его стало злым и серьезным. — Обманешь, прокляну. Все сделаю. С того света вылезу, достану.
— Слово мое крепко, Иван Мартынович. Мне ты нужен. Толковый ты человек, и дело выйдет у нас, знатное. После Смуты ляхов пощипаем еще.
— Ох этих павлинов я бы… — Он кулак сжал.
Ну а я ему руку протянул.
— Ну что, Иван Мартынович, по рукам?
— По рукам, Игорь Васильевич. — Ответил он рукопожатием. — Служить будем добро. Коли слово свое сдержишь. Собратьям скажу, что сговорились мы. Но… Но платить тебе нам придется.
— Это уж как и всем.
— Добро.
— Тогда собирай своих сотников, есаулов или кто там у тебя, и в кремль. Послушаем, что воевода нам про ляхов расскажет. — Улыбнулся ему. Хлопнул по плечу без тени сомнения. — Да и ты нам скажешь. Многое.
* * *
От Автора:
1993-й. Детдом. День, когда в прошлой жизни я не успел спасти друга. У ворот нашего детдома уже стоит чёрная бэха братков. Тогда я опоздал. Теперь опоздают они.
https://author.today/reader/561320
Глава 4
Мы вернулись с ним. Я взлетел на своего скакуна первым.
Заруцкий подошел к ожидающим, проговорил с улыбкой.
— Этот парень будет царем, помяните мое слово, браты. — Поднялся не спеша в седло, без лихости. Посмотрел на меня, на моих бойцов. Вскинул руку, проговорил громко. — Пойдем ляхов бить, браты! С ним пойдем! Отомстим Жигмонту за неуважение. Он нам денег должен. Игорь Васильевич поможет забрать. Верно?
Я смотрел на него холодно. Надо было показать его людям, что мы обсуждали не бабу, не какие-то свои дела, а говорили о важном.
— Жигмонт и ваш и наш враг, нечего ему делать под Смоленском.
— Добре. — Проговорил один из сопровождающих Заруцкого. — Ей-богу добре.
Подкрутил ус.
— Добре! — Взревел второй. — Ляха на плаху!
— Ей-богу! Добре! Добре дело! Ляшков погоняти!
— Бери своих, Иван Мартынович, и давай за нами. — Проговорил я. — Вижу, устали вы, голодны. Поможем казакам, а Андрей Васильевич Голицын. Есть у тебя в закромах чего?
Воевода вздохнул, уставился на меня. Миг колебался, потом произнес.
— Есть, дадим казакам, чтобы ляха били лучше. Чего не дать-то. — В голосе его я не услышал радости. Но раз сказал при всех, то сделает.
Мы построились и двинулись с холма от монастыря в сторону Можайки.
Перешли через нее, после чего путь наш лежал уже к кремлю.
Посад был знатный. Несмотря на Смуту люди жили и трудились без защиты стен. Да, крепость-то конечно была, но не могла она защитить всех. Не то что спасти и сохранить нажитое, его бы сожгли и разграбили в случае налета. Но даже спрятать в себе всех никак бы не вышло. Слишком малая она была, а город разросся крупно. Две тысячи дворов — это не шутки. Это целый район, частный сектор привычного мне города из двадцатого века. Да, участки земельные здесь были поменьше, да и сами домики ощутимо беднее, уже привычные мне топящиеся по-черному.
