Видимо, конным огневым боем они не очень-то обладали. Все же это вопрос не только наличия огнестрела, но и выучки. Причем не только стрелять с седла, но и перезаряжать, а также управлять скакуном. Не давать ему испугаться.
Они замерли на середине подъема. Смотрели на нас.
Я специально занял позицию так, чтобы солнце по возможности не мешало им. Чтобы не выглядело это засадой и тем, что мы скрываем что-то, прячась и слепя. Но, все же оно было в зените, так что как ни крути, снизу нас видно было ощутимо хуже.
Заруцкий. А опознать предводителя можно было довольно легко — самый дорогой кафтан, самая лучшая лошадь. Он вскинул руку, призывая с собой троих. Остальные чуть отстали, но неспешно все же поднимались. А малая группа вместе с атаманом двинулись наверх, к нам.
Подъехали. Разделяло нас каких-то метров пять, может, семь.
Кони храпели, переступали с ноги на ногу, нервничали.
— Здравствуй, Иван Мартынович. — Проговорил я, припомнил его имя и отчество.
— Здравствуй. — Смотрел он на меня, щурился.
Лицо утомленное, испещренное морщинами, хотя и не старое. Ему могло быть и двадцать пять, и сорок пять. Продолговатая форма, длинный узкий нос, выступающие скулы, небольшой подбородок с куцей бородкой. Да и вообще заросший он какой-то, давно небритый и не стриженный. Усищи только более или менее опрятные.
И самое главное глаза. Злые, глубоко сидящие. Этот человек был горяч и скор на расправу. Ему точно не один раз приходилось убивать людей, а также отправлять подчиненных на верную смерть.
После затянувшейся паузы он холодно произнес:
— Ты, что ли, у нас новый царь? — Криво, зло улыбнулся.
Я ощутил, что мои собратья занервничали, но я чего-то такого и ждал. Этот человек повидал многое. Его бросали, предавали, нанимали. Он сам привык добывать себе все, что только нужно. Стал эдаким матерым волком. Или, если угодно, беспородной дворнягой, которая пытается служить кому-то за лучшую пищу и крышу над головой. Но, если хозяин будет к ней не добр, она перегрызет ему глотку.
Я понимал почему за ним идут люди. Такой да, может послать тебя на убой, но за ним чувствуется сила. А еще удача и опытность.
— Ну, можно сказать и так. — Ответил ему после паузы. Тоже ухмыльнулся.
— А ты, парень, не робкого десятка. — Продолжил он. — Если даже десятая часть того, что я про тебя слышал, правда. Кому служишь?
Усмехнулся, не отводя от него взгляда.
— Служу? Земле Русской служу. А ты кому?
Он все еще оценивал меня, проверял.
— Молод ты больно. Черт. — Он мотнул головой. — Я-то думал ты постарше Скопина будешь.
В голосе слышалось некоторое разочарование.
— А чего тебе Скопин? Мы не он, мы люди разные.
— Ты не подумай, боярчик… — Он вновь криво улыбнулся. Провоцировал меня, это точно. Этакая бандитская манера. Не нравилось ему, что перед ним какой-то юнец и он сейчас им командовать начнет. Люди не поймут. Чуть выждал, добавил. — Не подумай. Скопин, хоть и бил нас, но я… Вот те крест. — Он перекрестился для вида. — Если бы он царем сел, а не эта рыхлая куча сала, Василий. — Усмехнулся. — Присягнул бы. К нему перешел. И ляхов мы вместе били бы.
— А что же твой царь? — Я тоже умел играть в игры. — Деметриуса же ляхи на трон тащили.
— Э не… Тут сложно все, боярчик. — Он прищурился, пытался понять, отчего ни я сам, ни мои телохранители не реагируют на столь наглое обращение.
А они, собратья, за спиной моей сопели, злились, но раз приказа не было, то не время, не место. Знают, если надо будет — прикажу.
— А что сложно-то? Иван Мартынович? Матвею, сыну Веревкину служить, значит нормально, с ляхами вместе. В едином порыве. А мне… — Прищурился, смотря на него хитро. — А мне, значит, молодому боярчику, не очень?
— Юн ты, не поймешь…
— А ты от ответа-то не уходи. — Усмехнулся. — Говори, как есть. Царику служил, знал что он никто, а служил. Мужику простому. Даже не казаку. Холопу.
— Что бы я… — Процедил он сквозь зубы.
— Ну а как? — Я продолжил давить. — Он же никто. Выдумали его поляки, а ты поддержал.
— А ты тот еще черт… — Он вновь зло рассмеялся, как-то закашлялся даже больше. — Молодой, а дерзкий. За словом в суму не лезешь.
В суму, значит… Карманов-то да, их пока нет здесь.
— Какой есть. Что, ляхи надоели? Не ценят они казака?
— В корень смотришь… — Он не добавил обидное, помолчал, проговорил. — В саму суть, Игорь Васильевич.
Хм. Интересные перемены в риторике. Признал, что ли меня? Слова мои уважение в нем пробудили. Чудно.
— Мне служить будешь?
— Служить? Не. — Он мотнул головой. — Служить никому не хочу. Воли хочу. Но… — Вновь уставился на меня. — Но поиздержались мы. И повоевать за звонкую монету и еду готовы.
Выходит, не казак, а больше наемник. В целом-то справедливо. Жалование-то оно всем потребно. За просто так работать как-то не очень-то и резонно. Кто-то за землю, кто-то за снаряжение выданное, а кто-то за деньги. Только вот обычно, те, кто за землю сражаются, становятся все больше патриотичными и все чаще себя с этой землей ассоциируют. А за деньги убивать — это всегда, а вот умирать, насмерть стоять не получается. Не стоит жизнь денег.
— И что, казак, осесть не хочешь? Смута — то кончится и дальше что? На Дон? Там уже другие атаманы. Вон. — Я махнул рукой куда-то на восток в сторону, где сейчас мое войско двигалось к Можайску. — За меня сражаются и Межаков старший и Чершенский да и еще какие поменьше атаманы, сотниками ставшие.
— Межаков. — Заруцкий нахмурился. — То-то я смотрю, за спиной твоей, парень на сына его больно похожий. Как там его… Э! Как тебя, Межаков!
— Богдан! — Зло ответил мой телохранитель. Ему этот казак совершенно не нравился. Лихости в нем было хоть отбавляй, но и злобы, ярости, агрессии с избытком. Старый матерый волк все думал о том, как клыки показать и подразнить молодежь.
— Иван Мартынович, за серебро все понимаю, хорошо это за серебро служить. — Вывел я Заруцкого в более важный для меня пласт дискуссии. — Только смотрю я, побитые вы, помятые. Да и мало вас. Сколько? Тысяча?
— Мало? — Он вскинул бровь. — Да ты сам привел столько же, боярчик. Видел я, считал. Да, латников много…
— Ты думаешь это все? Атаман, я был о тебе лучшего мнения.
Он уставился на меня.
— К вечеру сюда войско придет. Готов стать его частью?
— Ляхов бить, это тебе не лиходеев с татарами по полям пошукать. — Он показал зубы. — Сломают они тебя, мальчишка.
— Пока что они тебя сломали. Поэтому ты здесь, а не с ними
Глаза его наполнились злобой.
— В общем, слово мое такое. Буду честен. — Смотрел ему прямо в глаза, холодно и дерзко. — Либо ты служишь мне. Либо к вечеру мы вас всех перебьем, Иван Мартынович. Разбойники мне в тылу, за спиной не нужны.
— Мы не разбойники. — Процедил он зло. — Не боишься, что уйдем? Что тебя бить пойдем?
— Нет. Потому что есть у меня то, что тебе предложить можно.
— Говори.
Он знал, что я отвечу.
— В Москве тебя одна барышня, шляхтянка дожидается. Ты же письма от нее получал?
— Получал. — Зубы его скрипели, а замершие за спиной другие казаки поглядывали то на него, то на нас. Руки лежали на рукоятях сабель. Ситуация уже давно выглядела достаточно нервно и опасно. Накалилась, хоть и не до предела.
— Она католичка. Она шляхтянка. И она… — Но в его глазах я видел интерес, страсть, грусть, желание. Очень и очень многое я понял в этот миг. Мнишек по-настоящему ему дорога. И в реальной истории он действовал в ее интересах, любил ее. Даже тогда, когда инстинкт самосохранения говорил иное.
Возможно, браты казаки откололись от него по этой причине. В казацком товариществе того времени все еще глубоко сидели варварские традиции и обычаи. Отношение к женщине было очень негуманным. Все же казак, это человек свободный. И на Дону и ниже по его течению, на Хопре и Медведице жили по-настоящему суровые, не оседлые, не семейные люди.
