слово. Хриплое, как скрежет ржавого замка.
— Стоим, — сказала Сэлин.
— Хан-Кровь?
— Пленён. Без сознания. В подвале ратуши.
Корвус закрыл глаза. Открыл. Снова закрыл. Как проверяет: реальность или сон?
— Потери?
— Двести двенадцать убитых. Триста восемьдесят раненых. Четверо магов без сознания, включая тебя.
Корвус попытался сесть. Не смог. Руки не держали. Спина не поднималась. Тело как мешок с песком: тяжёлое, неподвижное, чужое.
— Каналы? — спросил он. Тихо. С тем спокойствием, которое бывает только у людей, которые уже знают ответ. И спрашивают, чтобы услышать его вслух. Чтобы стало окончательно.
Сэлин помолчала. Секунду. Две.
— Повреждены, — сказала она. — Центральные. Глубокий уровень. Я диагностировала. Всю ночь. Повреждение серьёзное. Но...
— Но?
— Обратимое. Я думаю. Я надеюсь. Не быстро: месяцы, может, год. Может, дольше. Но обратимое. Ты не Грэм. Ты не блокировал маячок грубой силой, не разрушал каналы механически. Ты истощил их. Выжег до дна. Это другое повреждение. Другой прогноз.
Корвус молчал. Долго. Глаза закрыты. Дыхание ровное. Потом открыл.
— Мальчик, — сказал он. — Рен. Где?
— Жив. На стене. Или у стены. Не отходит далеко.
— Он сделал это. Тройное Слияние. Я видел. Свет. Белый свет. Из его рук. Из тринадцатилетнего мальчишки — свет, которого мир не видел сто двадцать лет.
— Я знаю, — сказала Сэлин. Тихо.
— Ты знаешь?
— Я его искала. Три месяца. Арканист. Первый за сто двадцать лет. Орден прислал меня найти его.
Корвус посмотрел на неё. Карие глаза в голубые. Гильдмастер в следователя Ордена. Конкурент в конкурента.
— И ты нашла.
— Нашла.
— И что теперь?
Сэлин молчала. Долго. Минуту. Может, дольше.
— Не знаю, — сказала она. Честно. Впервые за двадцать лет она сказала: «Не знаю». Впервые призналась: не Ордену, не начальству, не архивам. Себе. Что не знает. Что двадцать лет уверенности рассыпались. Что мальчик на стене перевернул всё, во что она верила.
— Он не хочет в Орден, — сказала она. — Не хочет в Гильдию. Не хочет ни к кому. Хочет быть свободным. Хочет решать сам.
— Имеет право, — сказал Корвус.
— Да, — сказала Сэлин. — Имеет.
Тишина.
— Тогда пусть решает, — сказал Корвус. — А мы подождём.
Эран стоял у стены. У её подножия, с внутренней стороны. Там, где камень переходил в землю, где фундамент врастал в город, где его магия Земли вчера укрепляла трещины.
Рядом Лира. Молча. Как всегда.
Рядом Рэт. Молча. Тикс за ним, прижавшийся к его боку, как котёнок.
Рядом Мышь. Маленькая, серая, с гвоздём в кулаке. Стояла и смотрела на Эрана. Серыми глазами. Большими. Живыми.
Рядом Дэн. Проснувшийся. Чесал затылок. Зевал. Смотрел по сторонам. Не понимал до конца, что произошло. Но стоял.
Шестеро. Его шестеро. Его семья.
И седьмой. Где-то в храме Лиэнны. Среди раненых. Высокий, широкоплечий, с наглой рожей. Десятник пограничной стражи. Дорн. Брат. Живой.
«Я обещал вернуться. Обещал стать сильнее. Обещал, что мир будет справедливее».
«Я не вернулся. Ещё не вернулся. В Тальму не вернулся».
«Но стал сильнее. Может, достаточно сильным».
«И мир. Мир не стал справедливее. Мир всё ещё полон боли, и крови, и несправедливости, и тех, кто берёт, и тех, кто отдаёт».
«Но сегодня один город устоял. Один из тысяч. Один, который мог пасть. И не пал. Потому что на стене стояли люди. Маги и солдаты. Адепты и ученики. Наёмники и следователи. Крысы и камертоны. Мальчишки и старики. Все вместе. Все против одного».
«И один упал».
Он достал медальон. Деревянный, тёплый, с вырезанной спиралью и колосьями. Прижал к губам.
«Папа. Мама. Кайл».
«Мы стоим».
Он убрал медальон. Под рубаху. К сердцу. Посмотрел на стену. На камень, на трещины, на копоть.
Потом посмотрел на Лиру. На Рэта. На Мышь, Тикса, Дэна.
На город. На Кэлдор, который горел огнями всю ночь и теперь, в сером утреннем свете, выглядел тем, чем был: побитым, усталым, израненным. Но живым.
— Что дальше? — спросила Лира. Тихо. Как спрашивают у человека, который стоит на перекрёстке: налево, направо, прямо?
Эран не ответил. Сразу. Посмотрел на восток. На небо, которое светлело. На солнце, которое поднималось из-за горизонта, из-за туч, из-за всего, что было вчера.
Новый день. Первый после боя. Первый новой жизни.
— Дальше, — сказал он, — нужно починить стену. И сварить зелья. И найти Дорна. И поговорить с Корвусом. И с Сэлин. И подумать.
— О чём?
— О том, что делать с миром, в котором Хан-Кровь не единственный. В котором Орден забирает детей. В котором кровавая магия существует. В котором всё нужно менять.
Лира посмотрела на него. Тёмные глаза. Злые. Живые.
— Ты собираешься менять мир?
— Не сегодня, — сказал Эран. — Сегодня зелья. Завтра стена. Послезавтра посмотрим.
Рэт хмыкнул. Коротко, через нос. Привычно.
— Ты ненормальный, — сказал он.
— Возможно.
Мышь подошла. Маленькая. Тихая. Протянула руку. В руке не гвоздь. Яблоко. Зелёное, с коричневым боком. Откуда достала? Из кармана? Из подвала? Из ниоткуда?
— Поешь, — сказала она. Тихо. — Ты худой.
Эран взял. Посмотрел на яблоко. На Мышь. На её глаза, в которых впервые не было страха. Не было настороженности. Не было ничего, кроме простой, детской, абсолютной заботы.
— Спасибо, — сказал он.
Укусил. Сок потёк по подбородку. Сладкий. Кислый. Живой.
Яблоко — вкус жизни. Простой. Настоящей. Той, ради которой стоит стоять на стенах.
Глава 22: Имя на ветру
Кэлдор восстанавливался.
Не быстро. Не легко. Не как в сказках, где герой побеждает дракона, и на следующее утро птички поют, цветочки цветут, и все живут долго и счастливо. Нет. Кэлдор восстанавливался, как восстанавливается человек после тяжёлой болезни: медленно, болезненно, с откатами и рецидивами, с днями, когда кажется, что всё хорошо, и днями, когда кажется, что ничего не хорошо и не будет.
Первая неделя — мёртвые.
Их хоронили. Каждый день. С утра до вечера. Двести двенадцать защитников. Тысяча с лишним нападавших (тех, кого решили похоронить, а не оставить на поле: бургомистр Гарвен настоял: «Мёртвые — не враги. Мёртвые — мёртвые. Похороните всех»). Общее кладбище — за южной стеной, на холме, том самом, с которого Эран три месяца назад впервые увидел город. Теперь холм был изрыт: ряды могил, свежая земля, деревянные кресты (для защитников) и простые камни (для варваров).
Эран помогал.
