А оказалось, что она любит его. Все равно. Любит его, но смертельно боится его кафарха.
Шрамы не исчезли до сих пор. Шрамы от когтей. Лэа не вспоминала о них три года, и за одно это Мартин был ей благодарен. И только за это сделал бы все, что она захочет. Лэа хотела, чтобы он не помогал Занозе. Значит, так тому и быть.
Это ведь не то же самое, что продать душу. Душа тут вообще ни при чем.
Глава 15
Ночь. Узкий неф подворотни. Эпоха — дика.
Свет. Потроха кабана. Сонный хрип петуха.
И
над измученным городом
в неба верхах
свесилось солнце
как висельника
язык.
Евгений Сусоров
Мухтар, традиционно ожидающий под дверью спальни, был слишком оживлен, улыбался, широко раскрыв пасть, попытался даже поставить лапы на плечи и облизать лицо. Челка у него была прихвачена жгутом для волос. Значит, Заноза дома, пришел раньше, чем собирался, успел взбудоражить пса — наверняка, снова играл с ним в мяч в галерее. Интересно, сколько раз нужно объяснять им, что нельзя играть мячом в доме, прежде, чем они поймут?
Они не поймут. Да и куда Занозе днем деваться, не на улицу же. А играть с собакой в «скрэббл» или собирать модельки — занятие бесперспективное.
— Комиксы бы читали, — бурчал Хасан, по пути в гостиную, — мультики смотрели.
— Он не любит мультики, — Заноза вывернул из-за угла, из короткого коридора, ведущего в его кабинет. Просиял улыбкой: — привет!
Вид у него был очень деловой. Вместо джинсов и футболки — японская хламида до пят, глаза не накрашены, в руках тонкая папка с бумагами. Как можно выглядеть деловым и до крайности занятым, замотавшись в темно-синий шелк и шлепая по мрамору босыми ногами, это был его личный секрет. А может, просто все обитатели Февральской Луны уже привыкли, что если Заноза надевает японские тряпки, значит, он намерен сидеть дома и работать, и не готов к перестрелкам, погоням и офисной рутине.
— Тебе пора или стричься, или взять у Франсуа еще зелья, — Хасан потянул его за волосы, пропустил между пальцев мягкие белые пряди, — уже опять вьются. Но, по-моему, стричься рано.
Заноза недовольно скривился:
— Стричься рано. Еще зелья надо. То ли на Тарвуде очень влажно, то ли наоборот слишком сухо, не могу понять. Здесь оно дольше действует.
Он еще в двадцатые, если не раньше, вбил себе в голову, что с прямыми волосами выглядит старше и серьезней. И прилагал все усилия к тому, чтобы выпрямлять свои ангельские кудри. Чем бы дитя не тешилось, тем более что ни возраста, ни серьезности кудри и правда не добавляли. Но непонятно, как может делать выводы о своей внешности тот, кто не видел себя в зеркале больше ста лет.
— Что в папке?
В том, что папка для него, Хасан не сомневался. Для себя Заноза никогда ничего не распечатывал. Он, во-первых, сразу запоминал все, что прочел, а, во-вторых, считал бумажные документы уликами или компроматом. Да и электронные тоже. Дай ему волю, он уничтожил бы все архивы «Турецкой крепости», сохранив их только в своей безотказной памяти.
— Письмо от Сони, — Заноза сунул ему папку, — Мухтар! Кто последний, тот девчонка!
Они наперегонки устремились в гостиную, в многоголосицу телевизионных каналов.
Хасан закрыл глаза и сосчитал до пяти. Ничего не упало, не сломалось и не разбилось. Уже хорошо. Для разнообразия, вечер начинался без уничтожения хрупких предметов и мебели.
— Я тысячу раз говорил вам не играть в догонялки в доме, — сказал он, не повышая голоса. — Выключи свой адов телевизор, или я пойду читать письмо в кабинет, и не скажу тебе, что думаю по его поводу.
В гостиной воцарилась тишина. И в этой тишине прошелестел сдавленный шепот Занозы:
— Слезь с дивана, придурок!
Хасан хмыкнул. Сохранять серьезность было непросто, но необходимо для педагогического эффекта. Он был не против того, что пес валяется на диванах — для чего они еще нужны, как не для того, чтоб на них валяться? Но немножко дисциплины пойдет на пользу обоим, и Мухтару, и Занозе.
На столике в той половине гостиной, откуда не видно было телевизор, дожидались сегодняшние газеты. Заноза газет не читал, и Франсуа каждый день относил их в кабинет к Хасану. Раз они здесь, значит, у Франсуа их кто-то отнял и приволок в гостиную.
Хасан хмуро глянул Занозу, тот ответил невинным взглядом и уткнулся в ноутбук. Ладно, газеты подождут. Что там пишет Соня? Точнее, что там пишет Алахди — переписку с Соней Заноза читать не дал бы. Хотя, о чем таком, что нужно скрывать от чужих глаз, могут общаться юный рыцарь и прекрасная дама, запертая в высокой башне? Соня — девушка современная, без предрассудков и… как бы так помягче? довольно раскованная. Но Заноза и на таких умудряется плохо влиять. Его викторианская романтичность — это вирус, активизирующий в мозгах области, отвечающие за мораль.
С ним ведь даже Мисато в конце концов начала меняться. Пусть едва-едва, почти незаметно, но у нее в лексиконе появились слова, кроме ругательств. Осталась бы в Алаатире подольше, превратилась бы со временем в подобие леди, или вспомнила бы строгое японское воспитание. Вот только Хасан не готов был дать ей это время, и Эшива не долго терпела бы ее выходки.
— Я панк и асоциал, — напомнил Заноза, не отрываясь от ноутбука.
— Вон из моей головы, — привычно буркнул Хасан.
Мухтар зевнул с подвыванием и замахал обрубком хвоста.
Тихий, семейный вечер.
Алахди писал, что нашел подходящую кандидатуру. Мэри Сьюзен Старк, искусствовед, реставратор, юрист. Не его знакомая, даже не знакомая знакомых, никаких ниточек не тянется от этой женщины к венаторам, а от венаторов к ней. Мисс Старк несколько раз привлекала внимание различных серьезных организаций, от федералов до Интерпола, так Алахди ее и отыскал.
И вампиры, и охотники пользуются одними и теми же связями, одними и теми же базами данных одних и тех же служб. Не странно ли? Когда-то было иначе. До того, как появились все эти компьютеры и Интернет, до того, как информация превратилась в еще один слой атмосферы — общий для всех.
Мэри Старк была чиста перед законом, по крайней мере, чиста настолько, чтобы ее навыков юриста хватало убедительно это доказать. И она была энтузиастом. «Просто маньячка» — сформулировал Алахди, или, может, Соня со слов отца.
Старк спасала старые произведения искусства, забытые, потерянные, как будто даже никогда не существовавшие. Неудивительно, что когда она извлекала на свет и демонстрировала публике картину какого-нибудь великого умершего живописца, или статую какого-нибудь великого умершего скульптора, это вызывало вопросы. Старк умудрялась находить такие картины, такие скульптуры, гравюры, чеканку, гобелены, клинки, фарфор — шайтан знает что еще — о которых никто никогда не слышал. Она доказывала подлинность находок. Судя по всему, она была по-настоящему хорошим искусствоведом и реставратором. И юристом — отличным. Иначе постоянные подозрения, окружавшие ее работу, превратились бы в обвинения, от которых уже не отмыться.
— Ее многие знают, — вновь подал голос Заноза. — Из тех, с кем я сейчас имею дело. Художники критики, искусствоведы, вся эта братия. Соня об этом не пишет, Алахди, то ли не знает, то ли решил не упоминать, чтоб не уподобляться, но говорят, что мисс Старк свой талант получила вместе с предназначением. Ну, типа, знаешь, — он покрутил пальцами у виска, — творческая натура. Она считает, что живет для того, чтоб сохранить для будущего красоту прошлого. И пока делает это, ищет всякую старую фиготень… кстати, и правда иногда красивую, в общем, пока она это делает, у нее всегда будет получаться и находить, и реставрировать, и, главное, доказывать, что и правда нашла, а не подделала.
— Алахди пишет, что она не продает находки.
— Да. Она их дарит разным музеям. В зависимости от того, из какой страны художник. И у нее есть фонд «Возрождение чуда». Я проверил, там неплохой такой капитал. У нас по-прежнему хватает меценатов, — Заноза фыркнул, — и не всем из них благотворительность нужна, чтобы отмывать деньги.
