Энтогенез-3 - Максим Олегович Дубровин

— Как она тебе? — бугай хитро прищуривается.

— Ты о чем?

— Бойкая? А? Понравилось?

Понимаю, что попал. Ничем хорошим эта история не закончится.

— Пройти дай. — Как можно спокойней говорю, а сам проклинаю себя за ночное приключение.

— А ведь это невеста моя, — корчит кислую мину бугай. — И мне вот обидно… Правда, Рустик? — Бугай смотрит на приятеля. — Это ж обидно, когда твою невесту дрючит какой-то недомерок?

Поезд замедляет ход. Колеса бьются на стрелках. Короткий щелчок сливается с этими звуками, но я реагирую на него, потому что знаю, что это.

Кнопочный нож или, как говорят блатные, выкидуха. Вот он, зажат в руке мужика. Широкое тусклое лезвие направлено мне в живот.

Сердце ухает куда-то в пятки. Пай-мальчиком я никогда не был, за свои неполные девятнадцать лет попадал в разные передряги. Били меня, бил я. Улица Заря в Казани — это вам не Горького в Москве. Но одно дело махаться с сопляками-сверстниками «двор на двор» или биться с одноклассниками «до первой крови», и совсем другое — нож-выкидуха, готовый вспороть живот.

— В сумке что? — глухо спрашивает Рустик.

Я начинаю вспоминать, что лежит в сумке. Письмо, мамина тушь, крем, странный предмет в шкатулке…

И вдруг я успокаиваюсь. Перед глазами на секунду возникает девять конских хвостов на высоком древке. Степной ветер бьет мне в лицо, холодит лоб. Я плавным движением скидываю сумку с плеча. Здоровяк отвлекается, делает короткий шаг, тянет руку, чтобы поднять ее. Именно этого я и добивался. Теперь урка с ножом не сможет напасть на меня — его заслоняет наклонившийся амбал. А вот я смогу.

Коротко, без замаха, бью здоровяка кулаком в солнечное сплетение. Это место гораздо более уязвимо, чем лицо. Почему-то в дворовых драках пацанва всегда разбивает друг другу именно лица. Так положено, это неписаный закон: начал махаться — бей в торец. О торец амбала, что уже взялся за ремень моей сумки, можно отбить руку. Чтобы отправить его в нокаут, требуется кувалда. А «солнышко» пробить не сложно. Удар — и человек выкатывает глаза, тщетно силясь сделать вдох. Он уже не боец, а боксерская груша.

Главное — не суетиться. Есугей вот не суетился — и разбил своих врагов.

Второй удар я наношу ребром ладони по шее здоровяка. Руки делают все как бы сами собой, без вмешательства головы. Во мне вспыхивает веселая боевая злость.

Парень со стоном падает на колени. Урка с ножом внимательно смотрит на меня, сузив глаза. Он не обескуражен, наоборот. В его мутных глазах ясно читается — теперь он будет резать.

Но урка не знает, что монгольский ветер уже остудил мою голову. Он привык иметь дело с людьми-жертвами, с теми, кто боится. Я — не боюсь. Я видел, как смелые духом побеждают сильных телом и оружием.

— Запорю! — визжит урка и кидается на меня, страшно оскалив полный железных зубов обметанный рот. Руку с ножом он держит на отлете, готовясь нанести удар. Я коленом толкаю стонущего на полу здоровяка ему под ноги, бью с правой в висок. Запнувшись и получив дополнительное ускорение, урка летит к вагонной двери и со всего маху бьется головой о массивную ручку.

Короткий вскрик, звон выпавшего ножа — и человек без движения замирает на полу. Под головой быстро расползается темно-красная лужа.

Кровь. Мозг пронзает короткая, как молния, мысль: «Надо сваливать!».

Подхватив сумку, я покидаю тамбур и оказываюсь в плацкартном вагоне. Поезд останавливается. Народ с чемоданами, сумками и рюкзаками плотно забивает узкий проход. Не обращая внимания на ругань, лезу к выходу и одновременно пытаюсь понять — что это было? Как я, не самый сильный боец, легко расправился с двумя уголовниками, не побоявшись ножа? Что вообще заставило меня «кинуться в отмах»? Что или кто?

«А если я его убил? А если амбал уже очухался и сейчас с корешами бежит по вагону, чтобы расправиться со мной? А если…»

И тут я понимаю, что мне страшно. Спокойствие, еще несколько мгновений назад владевшее мною, исчезло бесследно. Теперь страх наполняет меня, делая ноги ватными, ладони мокрыми, а голову — бестолковой.

Выдравшись из вагона, я бросаюсь к зданию вокзала. Расталкивая пассажиров, врываюсь в зал ожидания, пробегаю его насквозь и мимо остолбеневшего милиционера устремляюсь к остановке, где как раз замер синий лупоглазый троллейбус-семерка.

Вскакиваю на подножку. Двери с шипением закрываются за моей спиной. Троллейбус трогается.

Все, спасен!

Но по-настоящему меня «отпускает» только в нашем дворе. Я вижу родной подъезд, окна нашей квартиры, знакомые занавески на кухне и понимаю: на этот раз пронесло. Москва, поминки, странное наследство, поезд, серебряный конь, галлюцинации, Алина, уголовники в тамбуре — все это остается в прошлом. Но что-то подсказывает мне: еще ничего не закончилось.

Наоборот: все еще только начинается…

Двор встречает меня детским гомоном и звонкими ударами мячей. Девчонки играют в штандер, пацаны — в «одно касание». Из открытого окна дяди Гоши по-разбойничьи хрипит Высоцкий:

…Они стояли молча в ряд,

Они стояли молча в ряд,

Их было восемь!

«Этих было двое. И одного я, кажется, убил», — от этой мысли мне становится тоскливо. К тому же я жутко устал, не выспался, а сегодня к трем мне еще на тренировку.

Мать по четвергам работает во вторую смену, поэтому она дома. Я перешагиваю порог квартиры, вдыхаю знакомые с детства запахи и окончательно успокаиваюсь.

Все, ничего не было. А если и было, то не со мной.

Прокаленный солнцем день кажется мне бесконечным. Утреннее происшествие в тамбуре отдалилось настолько, что сливается с воспоминаниями месячной давности. Тренировку я провожу так себе. Маратыч недоволен. Он заставляет меня вытянуть руки и внимательно смотрит на кончики пальцев.

— Пил?

— Чуть-чуть, — почти не вру я и тут же оправдываюсь: — Я ж на поминки ездил.

Маратыч отмахивается рукой. На его лице разочарование. Я чувствую злость и обиду. О чем я думал? Что творю? Что вообще творится со мной?

От жары нет спасения даже ночью. Лежу в постели. Простыня липкая, как пластырь. По потолку гуляют синие тени.

Со мною что-то произошло… Какая-то метаморфоза. Всю жизнь я казался себе человеком нормальным — не дурак, не лопух какой-нибудь. Все поступки мои были поступками хомо сапиенса, человека разумного. Теперь же я смотрю на прожитые годы как на череду серых будней, бессмысленных дней, уползающих в вечность.

Быть может,